1000 не одна ложь

Я промокал его губы, лоб, сжимал руки, хаотично дергающиеся и хватающие воздух. Пока он не затих и не закрыл глаза. Больше он на меня не смотрел… долго молчал, а потом едва слышно прошептал:

— Дааа, моя Любушка… я сдержал свое слово. Я сделал твоего сына шейхом… Что ты смотришь на меня так тоскливо? Протяни ко мне руки. Пришло мое время.

ГЛАВА 27

Я пришел в подвал спустя сутки после похорон отца. Когда-то, когда погибла моя мать, я считал, что остался совсем один, как брошенный на улице щенок, которого неласковый хозяин иногда треплет по холке, кидает кусок мяса с барского стола, но никогда не впустит в дом и за этот самый стол, так как уличный, непородистый зверь недостоин… Но разве это отменяет фанатичную и преданную любовь к этому самому хозяину, если кроме него больше никого и ничего не осталось?

Я любил отца именно так.

Как верный и преданный непородистый пес, готовый отдать свою жизнь за ласку и доброе слово. Он был для меня примером величия, примером во всем. Я его боготворил. Единственное, что не мог ему… нет, не простить, а забыть — это смерть моей мамы и братьев. При всем своем могуществе он не смог их защитить, и когда приходит это осознание, появляется закономерный страх. Отцу подвластно далеко не все. И он не Аллах и не сын Аллаха, как я считал в детстве, отрицая все учения, которые вдалбливал мне в голову Исса, мой учитель Корана.

А сейчас… сейчас не стало моего ""хозяина"", не стало того, кто направлял меня, кто учил меня жить и сделал меня таким, какой я есть. Простил ли я ему ложь? Я не в праве осуждать поступки моего отца, и я понимаю, зачем и почему он так поступил.

В нашем мире нет сантиментов, нет места жалости, любви и даже скорби. Есть решения и их последствия, которые могут уйти своей разрастающейся паутиной далеко в будущее. Я много думал об этих решениях… думал о том, кто я есть на самом деле и чего хочу от этой жизни, чего добился и добьюсь в будущем.

И сейчас, приняв свое собственное решение, я спускался туда, где ожидали моего приговора четыре предателя, четыре твари.

Одна из которых даже не смогла меня разочаровать, как двое других и последний, чье коварство и подлость нанесли мне глубокую рану, которая будет сочиться кровью, пока я не сдохну.

К ней я даже не зашел. С ней мне говорить не о чем. Ее участь была решена еще в моей спальне, и она прекрасно знала, что именно ее ждет. И видеть ее лживое раболепие, слышать ее стоны и мольбы, я не испытывал ни малейшего желания. Для меня она уже была мертва.