Сопротивляйся

– Да, там, – встав с корточек, я нахожу в кармане куртки телефон.

Почти девять вечера.

С колотящимся сердцем я проскальзываю в дверь хирургического отделения и выдыхаю с облегчением, когда вижу пустую стойку дежурной медсестры.

Меня выставят отсюда взашей, если увидят.

Едкий запах лекарств забивает нос.

Дверь в первую палату открыта, и я заглядываю внутрь, бормоча:

– Твою мать…

Внутри темно, и там человек шесть, не меньше.

– Руслан… – зову полушепотом.

Когда не получаю ответа, зову еще раз, только громче.

– Нет такого, – слышу ворчливый голос в ответ.

– Извините… – быстро убираюсь я.

В следующей палате его тоже нет, и в следующей тоже.

– Чернышов… – просовываю голову в дверь палаты номер пять.

Где-то за спиной хлопает дверь.

– Ру…

– Я здесь…

Оставив открытой дверь, чтобы свет из коридора попал внутрь, я проскальзываю в палату и отчаянно извиняюсь перед всеми этими людьми.

Я вижу знакомые серые спортивные штаны на кровати у стены и, стараясь не шуметь, иду туда.

Он лежит на спине. Глаза зажмурены, на лице болезненная гримаса.

Присев на корточки, я упираюсь коленями в пол и прикладываю свою ледяную ладонь к его горячему лбу.

– Пффф… – выдыхает.

– Тебе вкололи обезболивающее? – спрашиваю взволнованным шепотом.

– Не знаю…

– А врач тебя осмотрел?

– Нет.

– Нет? – возмущаюсь я. – Ты здесь уже два часа почти!

– Не кричи… меня долго оформляли.

– Где твой телефон?

Я звонила ему три раза!

– Не знаю.

Моя ладонь нагревается мгновенно. Кладу ему на лоб другую руку. Почти не отдавая отчета своим действиями, глажу его щеку, большим пальцем обводя возникшую там скобку.

Под моими пальцами так хорошо знакомые контуры. Я была дурой, когда думала, что касаться его, все равно, что касаться незнакомца. Даже его щетина колется все так же, но я никогда не повторю этого фокуса за пределами этой комнаты.

Я не хочу возвращаться в прошлое, а будущего у нас нет. То, что было между нами когда-то невозможно вернуть. Я другая. И он тоже другой.

– Ты горишь весь… – шепчу.

Я начинаю паниковать, потому что ему действительно очень плохо.

Может быть, он думает, что я его галлюцинация, потому что молча сопит и принимает мое присутствие, как данность.

Повернув лицо, он утыкается носом в мою ладонь и, сделав рваный вдох, рычит:

– Сука, как же больно…

Этот стон приканчивает все мои сомнения.

– Я найду врача, – вскакиваю на ноги.

Выйдя в коридор, пулей проношусь мимо все еще пустого поста медсестры.

– Иди сюда, – зову сына, выглянув за дверь отделения.