На санях

Марк подождал, пока она поговорит с отчимом — что-то оживленно рассказывала про свою лекцию, про вопросы из зала.

Наконец заглянула к нему. Поцеловала — он не стал снисходительно морщиться, как обычно, а улыбнулся.

— Мы в хорошем настроении, — заулыбалась и мать. — Есть причина? Или просто «радует душу Тибулла высокое зимнее небо»? Погода действительно прелесть. Ты знаешь, что сегодня Масленица? Хорошая жена и родительница напекла бы блинов. Не повезло вам с Маратом.

Это было отлично, что она такая веселая. Осенью мать согласилась вести курс античности в Педе, ужасно психовала, говорила, что она кабинетный червь, злокачественная интровертка, но оказалось, что ей нравится читать лекции.

Теперь вот еще и пенсионеров приобщает к Аристотелю и Сенеке, на общественных началах. Тоже между прочим: плавала, плавала и вдруг полетела. Странно, наверно, в пятьдесят почти лет открывать в себе что-то новое.

— Слушай, мам, нечеловечески огромная просьба. Завтра в ЦДЛ литературный вечер Григория Васильева, билетов не достать, а мне позарез нужно два входных.

Поговори со своим супругом, а? Тебе он не откажет.

Мать сначала вздохнула — знала, что они с отчимом вчера опять поцапались.

— Будь с ним потерпеливей, пожалуйста, Маркус. У него трудно идет книга. Писатели — они такие.

Потом улыбнулась.

— Любопытненько. Не помню, чтоб ты раньше интересовался творчеством Григория Павловича. Ergo — у тебя наконец-то появился кто-то с интеллектуальными запросами, пускай даже на уровне Гриваса.

Из всей современной литературы мама признавала только писанину отчима, в этом смысле она была настоящая римлянка: своим всё, чужим ничего.

Свято верила, что Рогачов недооценен, а все остальные писатели переоценены. Переживала, что Васильев намного популярней.

— Ладно-ладно, Маркус. Не буду вторгаться в твою приватность. Но в уплату весь вечер будешь откликаться на «Марика».

Когда-то, на тринадцатый день рождения, он потребовал подарка: чтоб она больше не звала его дурацким именем «Марик». Мать перешла на «Маркуса», но по детскому имени ностальгировала.

— Хоть на Марика, хоть на Шарика, только добудь два пропуска, а?

— Марик-Марик-Марик, мамочкин комарик, — поддразнила она и опять поцеловала в щеку. — Терпи. Всё, иду к тигру в клетку.

Он дождался, когда скрипнет дверь кабинета, тихонько прошел коридором, стал прислушиваться.

— …Сама же просила, чтоб я бросил курить. Бросил, теперь вот бухаю. Горло привыкнет обходиться без дыма — само пройдет. Отстань, пиявка.