На санях

Как-то он тридцать первое марта недостаточно продумал, сосредоточился на прощальной неделе…

Ни в коем случае нельзя сбивать кураж. Над продержать его до двадцати сорока пяти."

"Поработал мозгами.

Вечером напоследок послушать правильную музыку. Вчера это сработало. Но, ёлки, чем день-то занять? Прогуляться что ли в Мандик?

В парке на пруду лед еще не треснул, но сверху стоял слой воды, поверхность переливалась и бликовала.

Вдруг вспомнил. Когда-то гулял тут с папой, и тот рассказывал про брата и сестру — как тоже водил их в сад Мандельштама.

Никого из них больше нет. Ни папы, ни Рэма, ни Ариадны. Брата с сестрой, собственно, никогда и не было, только на фотографиях, а папа был. Мысль о том, что там столько своих, была хорошая. И про брата Рэма вспомнилось кстати. Прыжок на крышу вражеской «волги» не так уж отличается от атаки вражеских позиций. Клобуковы умирают, но не сдаются, расчувствовавшись подумал Марк и сам на себя шикнул: э, э, без мелодраматизма!

Зато пришло в голову, как написать маме.

Этим, вернувшись, и занялся. Сначала получилось длинно и очень уж пафосно. Поморщился, порвал, спустил в унитаз. Попробовал несколько вариантов покороче. От лаконичного «прости, не мог поступить иначе», которое вообще ничего не объясняло, до литературщины. Типа, твои древние греки-римляне считали самоубийство позволительным в одном из четырех случаев: при старческой дряхлости, при непоправимом несчастье, по воле Рока и при угрозе потери чести. Три последних мотива, особенно четвертый, — мои.

Кретин! Как будто это семинар в обществе «Знание».

Раз пять, наверно, в уборную ходил, чуть унитаз не засорил рваной бумагой. Наконец, уже в шестом часу написал вариант, которым остался удовлетворен.

«Помнишь, ты однажды, в день моего восемнадцатилетия, рассказала мне, как и отчего умер папа? Не от инфаркта, а от органической невозможности совершить подлость, какой требовали от него обстоятельства. Сердце не могло на это пойти и потому перестало биться.

У меня точно такая же ситуация. Не буду посвящать тебя в подробности, потому что ты захочешь найти виновных и это плохо закончится. Просто знай: у меня выбор или стать чудовищным подлецом — или это. В отличие от папы я молод и больное сердце за меня проблему не решит. Придется самому.

Но ты знай, пожалуйста, что я ухожу без страха. И что это не бегство, а поступок. Поверь, папа мной бы гордился.

Честное слово, это единственный достойный выход».