На перекрестке больших дорог

Хитрая, зловещая улыбка растеклась по его лицу. Он быстро подобрал свой мешок, взял лампу и постучал кулаком в дверь.

– Тюремщик, эй, тюремщик!

Он уже выходил, когда Катрин крикнула:

– Сеньор, сжальтесь надо мной! Вы не забудете обо мне? Правда?

Но он почти не слушал ее. Бросив рассеянный взгляд, Ла Тремуй пообещал:

– Да, да… не беспокойся. Я подумаю об этом. Но молчи у меня, иначе…

Она все поняла: для него она уже потеряла ценность. Сказочные перспективы, открывшиеся перед камергером, увлекли его, и он забыл о ней, забыл о своих похотливых намерениях.

Катрин выполнила свою миссию, но она сейчас была, как никогда, в опасности: еще до отъезда госпожа Ла Тремуй постарается лишить ее жизни. И кто мог сказать, успеют ли Пьер де Брезе и Тристан Эрмит вовремя прийти ей на помощь? Катрин снова вытащила кинжал и приложилась дрожащими губами к рукояти с ястребом.

– Арно, – шептала она, – ты будешь отомщен. Я сделала все, что могла… И да сжалится надо мной Всевышний.

Ночь отмеривала в тишине свои последние часы. Никто не пришел в камеру.

* * *Когда около полудня Эйселен вошел в камеру Катрин, неся в руках миску, наполненную жидкостью неопределенного цвета, в которой плавали капустные листья, кружку и кусок черного хлеба, он выглядел совершенно убитым.

– Вот твой обед, – вздохнул он. – Я хотел бы дать тебе что-нибудь более сытное, потому что тебе нужны силы, но ешь, что принес.

Катрин ногой оттолкнула отвратительный суп, в котором она не нуждалась после курицы Ла Тремуя.

– Я не хочу есть, – ответила она. – Но почему ты сказал, что мне понадобятся силы?

– Потому что до ночи еще далеко.

"У Катрин перехватило дыхание. Она поняла, что хотел сказать палач. Сегодня ночью на глазах госпожи Ла Тремуй ее замучают до смерти… Ее охватила паника. Благодаря кинжалу она могла избежать пыток, но не смерти. А она не хотела умирать.