На изломе алого

Я боюсь! Что с нашим сыном? Мы стали ему как чужие!

- Я тоже. Но мы с тобой оба приложили к этому руки, так что поздно причитать. Иди же, Ира!

И уже мне:

- Игнат, ты жутко пьян. И как только дорогу домой нашел…

Жутко? Нет. Я качаю головой, и волосы падают на лицо.

- Домой? А где мой дом, отец? Я больше не знаю, куда идти. Я мертв. И даже ты, доктор, не спасешь меня.

Он умеет говорить с больными, но сейчас запинается.

- Я попытаюсь, сын, - говорит волнуясь. - Сделаю все возможное. И невозможное тоже.

- Сделай, - кривая гримаса боли искажает мое лицо, и я распахиваю глаза.

Ты для меняТак было и будет всегдаВ том или этом миреДай мне найти тебяНа следующий день отец возвращается с работы не один. Я листаю в ноуте криминальную сводку новостей, так повторяется изо дня в день, когда он зовет меня.

- Сынок, это Вениамин Юрьевич, мой коллега – врач-хирург из районной больницы, - представляет мужика, до которого мне нет никакого дела, и я молчу.

Молчу до тех пор, пока он не берет со стола распечатку фотографий и показывает мужчине фото Руслана Тарханова двухлетней давности, с трудом добытое отцом Рыжего у Князева. Сделанное во время одного из застолий, на дне рождении кого-то из братвы.

- Вениамин Юрьевич, он? – с надеждой спрашивает отец, а я по глазам гостя угадываю ответ и вскакиваю.

Тарханова на удивление хорошо видно и мужчина кивает.

- Он. Вот только звали его иначе – Рустам Ханенков, я по внутренней картотеке проверил. Обратился ко мне около двух месяцев назад с ножевой, колотой раной плеча и рассечением височной и лобовой частей лица. Я тогда еще, помнится, удивился, почему он в городскую больницу не поехал, а к нам? Уровень районной клиники, сами понимаете. А тут раны серьезные, происхождения непонятного, о таких положено сообщать в органы.

- Какой вы сказали район? – спрашиваю, хватая мужчину за локоть. – Когда вы видели его в последний раз?

- Новокаменка.