На изломе алого

Что касается черного рынка и нелегальной торговли картинами такого уровня, как «Боярыня Ямщикова», то я и вовсе запрещаю вам лезть в это дело. Я не шучу, слышите?! Эти люди ни перед чем не остановятся, и перед новым убийством тоже! Следствие и так делает все возможное, чтобы раскрыть это преступление.

В отличии от старшего Чвырева, Тарханов умело заметал следы и у полиции на него ничего не было. А, может, и его самого уже давно не было в живых. Миллион долларов за картину – огромная ставка и большой куш, и после бесплодных поисков я был готов в это поверить.

Никаких зацепок, твою мать! Никаких! И никаких следов похищения Альки в съемной квартире – сломанных замков, разбитых вещей, криков или следов драки. Никто из соседей ничего не слышал и никого не видел. Еще один повод следователю с уверенностью предположить, что она ушла сама. И никакого открытого дела.

Я не хотел этому верить, не мог. Запрещал себе думать, потому что даже если и так, даже если она ушла от меня в чем была, оставив на память куртку и кроссовки, она не могла бросить старика.

Перед глазами в очередной раз встали картины видео, снятых полицией. Обгоревший автомобиль и труп Влада Чвырева внутри. Тело мертвой девчонки, найденное на заброшенной стройке. Упирающийся похитителям Генрих Вишневский – упрямый старик, легкая добыча для преступников.

У кого-то ставки оказались предельно высоки, и чужие судьбы в сравнении с заявленной ценой ничего не стоили.

Все это было выше моих сил. При мысли о смерти Альки подкашивались ноги, и переставало стучать сердце. С каждым днем неизвестности все постепенно меркло и теряло смысл.

Алька.

Я вспомнил, как первый раз поцеловал ее  -  тоненькую длинноволосую девчонку с распахнутым взглядом серых красивых глаз. Тогда у меня дрожали руки, но ее губы были так близко, что я не сомневался. И она ответила. Тогда мы оба чувствовали себя самыми счастливыми.

Алька.

Вспомнил, как сделал своей.

Алька.

Город накрыла плотная ночная тьма. Такая же беспросветная и промозглая, как та, что захватила меня.

Я шел, сбивая носки туфель, переставляя непослушные ноги, не разбирая дороги. Чувствуя, как отчаяние съедает душу, затапливая собой.