На изломе алого

Луч света выхватывает Альку из толпы всего на несколько секунд, но этого хватает, чтобы я сбился в дыхании, увидев ее лицо – бледное и безжизненное в мельтешащем свете файерболов. Чтобы с этим видением Алого, почти нереальным в моем мире, жизнь ушла и из меня тоже. Всего мгновение в толпе… и вот ее уже нет, ничего и никого нет, а есть чувство опасности и потери, резко толкнувшееся в сердце.

– Игнат, подожди! – снова кричит Белый, но я уже возвращаюсь в чертов клуб, в помещение, где все произошло, и хватаю за плечо девчонку, прижавшуюся к стене.

– Кто из них? – требую. – Скажи мне? Что здесь случилось? Что произошло?

Она ревет, но говорит. Почти бессвязно лепечет за всхлипами что-то о краже, о коксе, и о том, что над ней надругались и ее заставили. Что это она виновата. Спрятав лицо за длинными спутанными прядями, внезапно смеется, что ей, конченой наричке, так и надо. Что для нее уже давно все должно было закончиться. Еще тогда, когда в четырнадцать лет ее папаша за долги подложил друзьям и заставил курить анашу, чтобы не помнить весь ужас.

В помещение забегают парни, и я замечаю, как, пошатываясь, встает Артур. Со стоном и руганью касается раненного виска.

– Помоги ей, пожалуйста! – просит девчонка, но старший Чвырь обрывает ее, ловит за руку, сплевывая на пол кровавую слюну.

– Заткнись, Пчела! Или, клянусь, я тебя сам навсегда заткну! – угрожает.

Он достает ее и пробует ударить, но я бросаюсь на него, и мы схватываемся. Нас разнимают и растаскивают в сторону друзья Чвыря. Тесня меня к двери, толкают в плечи, но я предупреждаю лысого урода, выкрикивая с яростью:

– Мразь! Убью, гада! Про все вспомню! Даже не вздумай идти за Сашкой! Я найду тебя! Клянусь, найду! Вы все ответите!

– Белый, Литяга, Мим! – командую друзьям. – Соберите инструменты и убирайтесь! Дрону я сам скажу, чтобы не рассчитывал на нас, если дело коснется «Альтарэса»! Ренат, я возьму машину!

– Стой, Игнат, – Беленко вновь останавливает меня за руку.

– Не знаю, – уверенно отвечаю. – Найду!

Но я не нахожу ее.

Не нахожу! И душу вслед за страхом охватывает отчаяние. Где ты, мой Алый? Где?!

***

В свете ночного фонаря кружили мотыльки. Бились друг о друга крылышками, сбивая легкую пыльцу, танцевали, почти невесомые, одним им ведомый танец.