Монастырь (СИ)

Точно знал и помнил сталь этих пальцев. Жадность этих губ. И боль. Больше десяти лет прошло с тех пор, как орден сдал его как еретика... Так много времени утекло. Паоло. Другое имя взял себе... Но тебя бы я узнал из сотен палачей.

– Без свидетелей, – отозвался спокойно.

Фратори усмехнулся:

– Это ведь ты? – едва слышно, – Другое имя, другая личина, а глаза все те же... – и одними губами, беззвучно, почти в самые губы аббата, – Антуан.

– Кто тебе поверит? – черные глаза блеснули. – Никто! Ты ведь не получишь ни пяди этой земли.

Я все способы использую... Милый.

Паоло разжал пальцы, откинулся в кресле, глядя на того, кто называл себя сейчас Себастьян, и странная улыбка поползла по губам инквизитора.

– Ну и дурак, – почти ласково, – в этот раз тебе не сбежать. Я даю тебе время до завтра. Одумайся, сложи с себя полномочия... и отдай все бумаги, которые подписал Сильвурсонни. Все решения уже приняты, а официально обстряпать дело о ереси, это всего лишь технический вопрос.

– Бегство? Ты на моей земле, Паоло, – акцент на ложном имени.

– Вы ведь прибыли не с жалким отрядом гвардейцев. Но и я здесь не один. Уезжайте. Я дам вам возможности унести ноги... по доброй памяти.

– Ммм, значит, война, мой пылкий дружочек? – усмехнулся Фратори, – Ну, меня уберешь, явятся другие. Собрался воевать против всей Инквизиции? По доброй памяти, говоришь. Как мило с твоей стороны. И много на твоем теле осталось... доброй памяти обо мне? – он облизал губы и его глаза сверкнули дьявольским огоньком.

– Я не убью тебя, Паоло, – черные глаза прищурились. – Я тебя заберу себе.

Фратори рассмеялся, он вновь протянул руку, чтобы зарыться в густые волны волос аббата, а потом резко сжал кулак, оттягивая его голову чуть назад и вновь наклоняясь из кресла.

– Не играй в эти игры, дорогой мой. Мы только пешки на этой земле, и если ты возомнил тут себя местным князьком... это плохо закончится для тебя. Ты всегда был упрям, но сейчас, наконец, попробуй наскрести в своей своевольной башке хоть каплю ума.

Уж за десять лет мог бы и повзрослеть, – он отпустил его волосы, напоследок пропустив сквозь пальцы длинные пряди, и встал, давая понять, что разговор окончен, – Жду тебя завтра с покаянием и бумагами.

– Что же, пусть Бог нас рассудит, милый, – аббат поднялся с колен. – Видит Господь, как я тебя любил все эти годы, но ты очень упрям... И совсем не изменился. Зря... Пламя будет большим, падре. И в нем мы оба сгорим.