Молчание пирамид

Прежде чем скрыться в этой яме, нищенка еще раз махнула рукой, и Самохин стал спускаться по пологому песчаному откосу.

Она привела его к штабелю изношенной резины, в тени от которого друг против друга сидели два человека: нищий с распущенной косичкой и старик. Его сухое лицо, длинные седые волосы, пышные усы и даже глаза — все было охвачено желтизной, но не болезненной, а пегментной, песочной. Нищий при появлении Самохина даже не пошевелился, глядя в одну точку себе под ноги, а старик обернулся, поднял желтые брови и, пожалуй, минуту смотрел неожиданно живыми, с искрой, глазами.

Женщина села рядом со своим спутником и замерла.

— Садись, отдохни. — Старик кивнул на свободный резиновый баллон.

— Здравствуйте, — чуть заторможено произнес Самохин и сел, оказавшись напротив потупленного нищего.

И впервые, близко, крадучись, рассмотрел его. Маленькая голова была не покрыта, реденькие, то ли пушистые от детскости, то ли уже выпавшие от возраста, волосы слиплись в сосульки и раскинулись по плечам, а одна длинная прядь свесилась на лицо, словно перечеркнув его надвое.

Он не имел возраста, точнее, время никак не отразилось ни на телосложении, ни на лице. Ему можно было дать и двадцать лет, и семьдесят; в нем, словно сквозь призму, молодость просвечивалась сквозь старость, и наоборот. Он будто бы существовал в неком ином восприятии времени, и это отмечалось во всем — в белой и тонкой кисти еще ребячьей руки, торчащей из длинного рукава, в еще не окрепшей, но уже седой бороде, и особенно в больших, желтоватых глазах: юноша смотрел печальным взором старца…

— Видишь, свалка у нас кругом, — сказал старик.

 — Раньше только воронье здесь летало, а теперь и чайки. Красивые птицы морские… Все вместе кормятся.

— Это здесь, — отозвался Самохин, чтобы поддержать разговор. — А там еще лес растет, зелень…

— Лес растет, — задумчиво повторил он, ощупывая свои руки. — Так по привычке еще. Люди-то не растут. Ребятишек вон совсем не слыхать…

— Отчего же так? — Самохин охрип от напряжения.

— Детский мор случился.

Вымерли все… Фельдшер сказал — скарлатина. А это не скарлатина… Сатана младенцев побил. Всех до единого извел… Да ведь не знал промыслов божьих…

Нищий вдруг медленно поднял голову и веки, обнажив только белки его глаз — зеницы и зрачки выцвели и стерлись напрочь. Он был слепым, однако точно нашел руку Самохина, лежащую на коленях, и чуть сжал неожиданно горячими пальцами.

— Это он благодарит тебя, — словно переводчик, сказал старик.

— За что?..

— За милостыню.