Моя любимая заучка

— Да…

Язык онемел, но он продолжал вбиваться внутрь.

Невыносимо ломило член. А она застонала ещё громче.

Ромашова сжала ноги, обхватив его голову, и тело раздалось судорогами, ещё чуть-чуть и она раздавит его.

Кончила. Она ослабила хватку и расслабленно развалилась на кровати.

— Это ещё не всё, Ромашка.

Не вытирая рта, он потянулся к ней и впился в губы, давая возможность попробовать себя на вкус. Его рот блестел от её желания, и он слился с ней, приспуская трусы и доставая твёрдый, как камень, член.

Он сам был ничуть не хуже Ромашовой, смазка текла, не останавливаясь, даже собственные трусы стали мокрыми.

Безумное желание уносило, срывая крышу. Плескалось внутри, громко возмущаясь, почему не могло вырваться уже наружу.

Он направил член в неё и мягко вошёл. Почувствовал, насколько опухшим было внутри неё, а из-за того, что она только что кончила, влага текла рекой.

Неимоверно приятно находиться внутри неё. Это просто взрыв, падение, подкидывание, просто пиздец, как хорошо.

— Ромашка…

Он запустил руку в её волосы и сжал в кулак, двигаясь медленно внутри неё.

Но он этого не хотел. Потому что быть в ней — это нереальный кайф. Такая узкая, мокрая. Его.

— Моя девочка…

А она стонала под ним, двигаясь навстречу. Царапала спину, прижималась, отдавалась.

— Моя…

Как бы он не сопротивлялся, не мог противостоять нахлынувшему сладостному порыву.

— Да, Максим…

Он чувствовал её слишком ярко. Настолько было узко, что сдерживаться уже просто не было сил. Он приподнялся и закинул её ноги себе на плечи. Резко вошёл во всю длину, а она вскрикнула.

Кровать ходила ходуном, и спальню оглушали влажные шлепки. Стоны Лизы разрывали тишину, смешиваясь с его рычанием. Он резко и глубоко входил в неё, держа за ноги. Движения ускорялись и мир вокруг закружился.

— Да, Максим…да…

Ох, лучше бы она молчала.

Член дрогнул внутри неё и выплеснул всё, что копил долге время. То, что заставило взорвать все органы внутри. Жаркая волна опалила внутренности и пронеслась сладостным вихрем по всему телу.

Её ноги сжались вокруг его шеи, и тело забилось в судорогах.

А он выплёскивал в неё всего себя до последнего.

В спальне стало тише. Только громкое дыхание разносилось по комнате.