Моя гениальная подруга

Я поняла, что безнадежно отстала от жизни, и Нино мог помочь мне наверстать упущенное.

Я задавала ему все больше вопросов, он отвечал. Его речь была лишена блеска, свойственного Лиле: он не обладал ее способностью сделать интересной любую тему. Он говорил как лектор, подкрепляя свои выводы конкретными примерами, без пауз и ярких выражений, без малейшей иронии – четко, ясно, строго по делу. Какое-то время Альфонсо и Мариза прислушивались к нашей беседе, но очень скоро им это наскучило. «Мадонна, ну и зануда же мой братец!» – воскликнула Мариза, и они с Альфонсо стали болтать между собой.

Нас с Нино это нисколько не огорчило; мы вообще перестали замечать, что происходит вокруг; что-то ели и пили, не понимая, что едим и пьем. Я тщательно продумывала каждый свой вопрос и внимательно выслушивала ответ. Постепенно я сообразила, что все его рассуждения подчинены одной идее: он полагал, что лишняя говорильня только вредит и надо уметь ставить конкретную проблему и искать ее практическое решение. Я согласно кивала, пока он не заговорил о литературе. «Раз им нравится заниматься шарлатанством, – дважды или трижды повторил он со злобой, имея в виду писателей, которых считал врагами, – пусть пишут свои романы, я с удовольствием почитаю. Но если и правда хочешь что-то изменить – надо не языком трепать, а действовать». Мне показалось, я поняла, на каких именно писателей он нападал – на тех, которые забивают людям голову всякой, по его выражению, «ерундой». Я попыталась было ему возразить и услышала в ответ: «Есть куча плохих рыцарских романов, Лену́, претендующих, что они не хуже „Дон Кихота“. Но при всем уважении к „Дон Кихоту“, нам здесь, в Неаполе, нет надобности воевать с ветряными мельницами. К чему эта бессмысленная храбрость? Кто нам нужен, так это люди, которые знают, как устроены мельницы, и могут сделать так, чтобы они работали».

Мне уже стало ясно, что я хочу каждый день вести с этим парнем вот такие беседы. Сколько ошибок я наделала! Разве это не глупо – любить его, мечтать о нем и намеренно его избегать.

Это все из-за его отца. Но я-то хороша! Я ведь сама терпеть не могу свою мать – и при этом решила, что на сыне лежит страшная тень его отца! Я раскаивалась и упивалась своим раскаянием, ощущая себя героиней романа. Разговаривая, нам приходилось повышать голос, чтобы перекричать гул голосов и громкую музыку. Время от времени я бросала взгляд на стол, за которым сидела Лила: она смеялась, ела, болтала, а на меня ни разу даже не посмотрела.