Мой хозяин

В подтверждение этого из уголка её глаза скатилась слезинка, а после вторая побежала по другой щеке. — Прости, — повторила и снова стала опускаться на колени.

— Хватит! — рявкнул я и, подняв её, толкнул к постели. Милана попятилась и упала на бок поверх покрывала. Её бледно-розовое платье было единственно действительно светлым пятном в этой комнате, и это доставляло мне странное удовольствие. Но сейчас я испытывал лишь злость. Её слёзы, её лицо, даже её покорность: меня злило абсолютно всё.

Милана вдруг закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

Громко, в голос. Плечи её задрожали, вся она сжалась.

— За что они её так? — услышал я сквозь эти всхлипы. — Почему… Почему так? Она ведь живая… Она же тоже чувствует…

Говорила ли она это мне, я не знал, да и важно ли? Терпеть истерики я не собирался. Сделал шаг к девчонке, намереваясь заняться тем, ради чего и приказал её привести, но этим дело и закончилось. В паху всё ещё было тяжело, однако желание немедленно вставить в неё прошло. Дурацкий день и вечер такой же дурацкий! Правильно говорит мой батя — от баб одни только проблемы.

Да пошло оно! Отбросив все мысли, я схватил Милану за лодыжку и подтянул к себе. Задрал подол платья, прошёлся ладонями по бёдрам. Трусики на ней были полупрозрачные, и через тончайшее кружево я мог видеть её лобок. Она всё ещё всхлипывала, а щёки её были солёными и мокрыми. Прикусив её губу, я проник в рот языком. Почувствовал привкус слёз… Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! Хреновы суки! И одна, и другая!

Зарычав, схватил Милану за волосы, и та зажмурилась, тихонько вскрикнула.

Я чувствовал её беспокойное дыхание, дрожь, пробирающую её, чувствовал её напряжение. Да я могу любую взять, если мне захочется! Без вот этого всего блядства! Рыкнув, я разжал руку и поднялся с кровати. Рывком застегнул ширинку и, больше не глядя в сторону постели, вышел из спальни.

Милана

Всю ночь я провела со Стэллой. Долго сидела рядом и смотрела на неё в то время, как она спала. Слёзы сдержать не выходило, хотя я пыталась.

Действительно пыталась, но это оказалось сильнее меня. Я плакала по нам обеим: по нашим жизням, нашим мечтам, нашей свободе, нашим желаниям. Мне хотелось снова обнять её и прижать к себе, но я боялась разбудить, боялась сделать ей больно. Вечером мы почти не разговаривали. Каждое слово давалось ей с трудом, и единственное, на что ей хватило сил — выпить бульон. Что с ней сделали, я боялась даже представить, да и понимала — вряд ли она ответит.