На осколках разбитых надежд (СИ)

Я бы хотел, чтобы ты выгуливала их. Войтек хороший парень, но у него мало времени, да и его ноги хотелось бы поберечь от зубов Артига. А тебя малые приняли хорошо. Не возражаешь?

— Я буду только рада, — ответила Лена, понимая, что действительно будет в восторге от этого поручения.

Иоганн объяснил, что собаки живут в особом вольере на заднем дворе, баронесса не очень любит «собачий дух» в доме и опасается за состояние паркета и мебели.

— Правда, Фалько[17] все равно берет их в дом, когда приезжает. Знатный упрямец! — улыбнулся немец и, поймав вопросительный взгляд Лены, пояснил.

 — Фалько — это мой племянник. И хозяин этих славных мальчуганов. В его отсутствие я, как могу, занимаюсь ими, но сама понимаешь — могу я мало.

Перед глазами Лены тут же встала фотокарточка немецкого офицера. Вспомнила его лицо вплоть ямочки на подбородке, к ее удивлению и легкой злости на себя. Почему он так глубоко врезался в ее память? Она давно не видела ни одной фотокарточки семьи фон Ренбек, а его запомнила так хорошо, что без труда узнала бы, выйди сейчас немец на аллею парка.

А Иоганн словно назло вдруг решил продолжить свой рассказ именно о своем племяннике, когда Лена повезла его коляску к дому.

— Фалько — единственный сын моей сестры. Его отец погиб при Ипре, в Бельгии[18]. Фалько родился через несколько месяцев после получения похоронки на Фридриха фон Ренбека. Аннегрит была женой всего один год. Война не знает жалости к любви.

При этих словах Лена сжала ручки коляски чуть сильнее прежнего.

Ей показалось кощунственным, что немец так спокойно рассуждает о том, как жестока война в то время, как его соотечественники творят зло на ее родной земле.

— Я стал ему отцом, научил всему, что должен знать и уметь человек его происхождения. Наверное, это была своего рода судьба — война обездолила и его, и меня, но если бы не так… я бы наложил на себя руки, если бы не Фалько. Ты, верно, слышала о том, что случилось?

— Фрау Биргит рассказала в общих чертах, — уклончиво ответила Лена.

Ее сейчас раздирали совершенно противоречивые чувства: ей и хотелось, чтобы Иоганн продолжал свой рассказ, и в то же время она не хотела этого. Ведь в этом случае он хотя бы на толику, но станет человечнее в ее глазах. А Лене не хотелось видеть никого из окружающих ее немцев людьми, как не хотелось сближаться с ними.

— Во время войны я был пилотом. Не фон Рихтгофен или Бельке[19], но тоже неплох. Небо всегда было моей страстью.