Мой ангел злой, моя любовь…(СИ)

И Анна только уверилась, услышав эти слова, что даже если сплетни и несут в себе выдумку разумов людских, ложь, приплетенную для красного словца, то и истина все же есть в них. Пусть и зернышко маленькое, но все-таки. И отчего тогда Петра все же не выслушала? А потом вдруг Глаша случайно дернула больно ее за локон, закалывая те над ушами, и Анна словно очнулась от морока, затуманившего ей голову. О чем она думает? Как может? Гадкая она, гадкая! Любил ли он прежде или нет, ныне о другом надобно — думать лишь бы вернулся!

— Что Иван Фомич? Он так дурно выглядит ныне, так постарел лицом, — спросила Анна, пытаясь отвлечься от ненужных сейчас ей мыслей, от неуместных тревог и завязать разговор.

Пантелеевна только вздохнула, набрасывая ей на плечи вязаную из тонкой пушистой шерсти шаль с яркими узорами под цвет ленты в волосах Анны."

"— Постареешь тут! Тут и разрыву сердечную получить недолга! — проговорила тихо няня. — Его Дарья-то померла на прошлой седмице.

— Как померла? — замерла ошарашенная вестью Анна.

Дарья была одной из швей в усадьбе, «золотые руки», как звала ее Пантелеевна. Самая искусная из всех мастериц в починке платьев из тонкой воздушной ткани. Прошлой осенью Иван Фомич отдал ее, свою младшую дочь, за деревщика усадебного, совсем не предполагая, что ее мужу предстоит сделать той такой страшный подарок, едва минет их первая годовщина свадьбы — гроб из сосновых досок.

— Так и померла, — ответила Пантелеевна, крестясь и шепча под нос короткую упокойную. — Не сумела ей помочь наша Тимофеевна, забрал к себе Господь и младенчика, и мать.

— Ох, недаром же…, - вдруг вступила в разговор Глаша, поправляя один из локонов Анны, но замолчала, когда на нее тут же шикнула нянечка. Анна же насторожилась, заметив, как та сделала знак горничной молчать.

— Что — недаром? Ну же! Говори! Коли приступила, имей смелость закончить! Или тебе Пантелеевна барыня здесь? Говори!

И Глаше волей-неволей пришлось рассказать барышне то, о чем уже давно шепчутся в людском флигеле.

Что смерть пришла в Милорадово и собирает свой урожай седмицу от седмицы. И костлявую эту старуху именно она, Анна Михайловна, привела с собой в усадьбу, настояв на том, чтобы гусара того сюда привезли. Все видели на панихиде, что у господина того глаза приоткрыты — знать, не ушел совсем на тот свет он, знать, искал, кто следом пойдет.

— Глупость! Совершеннейшая глупость! — вспылила Анна, а сама украдкой скрестила пальцы, отгоняя невидимое глазу зло.