Мне больно, Олег!

Сегодня попробуем с тобой еще что-нибудь…

За ним захлопывается дверь, а я, растерянная, иду в ванную и смотрю на себя в зеркало.

Голую.

Это так странно. На левой стороне лица яркий отпечаток ладони.

На груди синяки. На бедрах красные следы.

Губы опухли. Глаза сияют.

Кто эта девушка? Что с ней происходит?"

"Я сама пока не понимаю. Самый простой вариант: что я хочу забеременеть и вернуться к маме, чтобы она больше не сердилась на меня. Это единственный вариант, если подумать. Олег не будет играть со мной вечно, однажды он захочет перемен.

Но я стараюсь не признаваться себе в том, что мне хочется подольше остаться рядом с ним, чтобы разгадать: что же такое он находит в этой странной, сладкой, извращенной жестокости. В боли, которая ему так нравится.

Ведь я всегда думала, что люди хотят причинить другим боль, когда ненавидят их. Но чем больнее он мне делает, тем более нежным становится потом…

Может быть, эта нежность не была бы такой острой, не будь перед ней боли.

Но я хочу ее еще.

Будни

Каждый день начинался и заканчивался одинаково… и все же они были разными.

Утром Олег просыпался и сразу трахал меня. Без игрушек и плетей, просто очень жестко, до слез, иногда отвешивая пощечины. Я готовила ему завтрак и он уходил на работу.

Днем я была предоставлена сама себе и после того, как купила несколько платьев, футболок и джинсов, стала уходить гулять, иногда даже сидела в кафе, но все же старалась не попадать в те районы города, где могла встретить маму. Было даже интересно, не разыскивает ли она меня? Но я об этом так и не узнала.

А вечером… Вечером начиналось то самое, ради чего Олег оставил меня себе.

Он каждый день приносил что-нибудь новенькое, словно был Дедом Морозом, а я маленькой девочкой, которая очень хорошо себя вела. Поэтому мне были положены сюрпризы и подарки.

Спокойный вечер, когда он просто завязал мне глаза, уложил на кровать и медленно водил по телу колесиком с острыми шипами. Они не протыкали кожу, но этого и не требовалось. На плечах оно едва щекотало меня, на груди кололо и жалило, а между ног мучительно впивалось, так что я начинала стонать и тяжело дышать, жалея только о том, что не вижу потемневшего взгляда.

Но он срывал повязку, когда входил в меня грубо, как ему нравилось, и я снова видела, как разгорается там темный огонь, как расширяются зрачки, когда он выкручивает мой сосок до боли, до вскрика.

В следующий раз это был ошейник. Один из тех, что он мог бы купить у нас в магазине. Но купил где-то в другом месте.