Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

– Глупость полнейшая! Фаня стреляла в Ильича! Она инвалид, тяжело больной, беспомощный человек! Я должна поговорить с Володей! Это все Яков, я уверена, он приказал учинить эту чудовищную расправу по собственной инициативе, Володя ничего не знает, он бы ни за что не позволил! Даже если ее подозревают, что само по себе абсурд, все равно должно же быть какое-то следствие!

Бонч покосился на Федора и прошептал:

– Сделайте что-нибудь, угомоните ее!

Федор почти силой усадил Крупскую в кресло, влил ей в рот микстуру, подвинул стул, сел напротив и спокойно спросил:

– Надежда Константиновна, разве эта женщина инвалид?

Крупская громко высморкалась и уставилась на Агапкина мокрыми красными глазами.

– Федор, как будто вы ничего не знаете!

– Я знаю, что Владимир Ильич ранен и стреляла в него женщина, которую зовут Фанни Каплан.

– Фейга. Дора Ройдман. Впрочем, даже имени своего она точно назвать не может, не помнит, когда и где родилась. Маша Спиридонова сидела с ней в Акатуе. Летом семнадцатого они вместе вернулись с каторги, Фанни отправили в крымский санаторий, там работал Дмитрий, брат Владимира Ильича, он ведь доктор, ваш коллега.

– Вот, операция помогла, слепая прозрела, – произнес Бонч с нервным смешком.

– Перестаньте! Как вам не стыдно? – прикрикнула на него Крупская и опять зарыдала.

– Федор, ну, сделайте же что-нибудь! – повторил Бонч, ломая пальцы вместо сушек.

– Владимир Дмитриевич, она уже выпила лекарство, она скоро успокоится. Простите, мне пора, меня ждут.

У него больше не было сил. Ему хотелось поскорее уйти из этой столовой, из этой квартиры, остаться одному. Путь предстоял долгий, несколько часов, мимо тихого ночного леса, мимо пустых полей, болот, брошенных деревень. Но в темноте не видно ужаса разорения, автомобиль мчится, подпрыгивает на ухабах, свежий влажный ветер ранней осени бьет в лицо.

Федор с детства умел довольствоваться малым. Едва усевшись в автомобиль, он забывал, куда и откуда едет, что там позади, что впереди, просто бездумно наслаждался покоем и одиночеством. Короткая передышка, несколько часов пути от Москвы до Клина и обратно, давала ему больше, чем кому-нибудь другому может дать месяц отдыха в горах или на морском курорте.