Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

 – Она выскочила из машины и исчезла в густой метельной мгле.

* * *Москва, 1918

Стемнело. Мария Ильинична металась по столовой, от окна к буфету, куталась в шаль, кусала губы.

– Была бы я верующая, как мама, молилась бы сейчас, но не могу. Нет. Не могу. Зачем он поехал один? Именно сегодня – один! Сам распорядился, чтобы в Питере приняли особые меры охраны высших руководителей, Феликса отослал в Питер! А здесь что, разве безопасно? На Михельсона, в гранатном цеху, он выступал совсем недавно. Зачем его опять туда понесло? Это глупость, безответственность, это я не понимаю, что такое! Федор, ну почему вы все время молчите?

Агапкин устал успокаивать ее.

– Кто встретит?! Все митинги на сегодня отменены! Никого не ждут, тем более его, Володю! Нормальному человеку может в голову прийти, что товарищ Ленин в такой опасный момент вообще без охраны разъезжает по митингам?

– У Гиля наган, он стреляет неплохо.

– Степа Гиль всего лишь шофер! Он хороший, добрый человек, Володе предан безгранично, однако трусоват и такой тугодум, знаете ли.

Федор не успел ничего ответить. Внизу, под окном, послышался звук мотора. Мария Ильинична перевесилась через подоконник.

– Да! Это он!

Автомобиль стоял у подъезда. В свете фар Федор увидел несколько силуэтов, они вошли и стали подниматься по лестнице.

– Не надо, я сам. Только пиджак помогите снять, мне так легче будет идти.

Снизу, через три пролета, голос вождя звучал гулко и отчетливо. Провожатые топали молча.

– Володя, что? – крикнула Мария Ильинична.

Вождь был бледен. Жилет расстегнут. Галстук съехал набок. Два незнакомых мрачных молодца поддерживали его под руки, Гиль шел позади, нес пиджак, бережно, как младенца.

– Маняша, не кричи, ранен легко, в руку, – произнес Ильич и тихо, печально вздохнул: – Это товарищи из завкома. Федор, помогите мне. Маняша, иди, приготовь постель. Товарищи, спасибо за помощь. Вы свободны.

Он довольно крепко держался на ногах, остаток пути, последний лестничный пролет, Агапкин лишь слегка поддерживал его под правый локоть. Товарищи молча затопали вниз.

– Левая рука, – прошептал он Федору на ухо, – очень больно.