Misterium Tremendum. Тайна, приводящая в трепет

«Если бы я выстрелил, это было бы равносильно самоубийству, – думал Федор, лежа в темноте на своей узкой койке, с закрытыми глазами, с компрессом на лбу, – но кого из троих я все-таки хотел застрелить?»

Самой простой и очевидной целью казалась широкая спина палача Юровского. Он был исполнитель, аккуратный и бесстрастный. Таких всегда хватало. Исчезнет этот, на его место явятся десятки других. Не велика потеря.

Свердлов сидел боком, и ничего не стоило попасть ему в висок. Палач был его человеком, с ним наедине долго совещался вождь, прежде чем отправить короткую телеграмму в Екатеринбург «Пора закрывать вопрос».

Федор ясно представил, как пуля пробивает красивую умную голову Якова Михайловича. Конечно, такая утрата куда серьезней для новой власти, но железные ряды мгновенно сомкнутся, залатают прореху, и вряд ли что-нибудь изменится.

«Я мог бы или нет пальнуть в лоб Ленину? – спросил себя Федор. – Изменилось бы все. Я знаю: сейчас такую прореху им было бы залатать сложно.

Этот выстрел остановил бы многие нынешние и будущие злодейства, сохранил бы тысячи, десятки тысяч жизней. Но я также хорошо знаю, что именно в него я не сумел бы выстрелить. Сто раз я повторю про себя: Владимир Ильич не спускался в подвал ипатьевского дома в Екатеринбурге. Он не расстреливал безоружных людей. Детей на глазах у родителей. Родителей на глазах у детей. Он не добивал больного мальчика, который все никак не хотел умирать. Он мухи не обидит, он бывает теплым и заботливым, он любит кошек, детишки к нему так и льнут, он с ними легко находит общий язык».

– Детишки, – повторил Федор вслух, сухими, до крови потрескавшимися губами, – детишки.

* * *Зюльт, 2007

– Я должен был уничтожить эти банки с цистами, сжечь тетрадь. Проклятые паразиты приносят несчастье, из-за них погиб Дмитрий. Что теперь будет с Соней? Я виноват, только я один во всем виноват."

"Михаил Павлович Данилов сидел на диване в своем кабинете и говорил по телефону с Федором Федоровичем Агапкиным.

Трубка дрожала в его руке. Агапкин молча слушал. Дождавшись паузы, попросил:

– Миша, пожалуйста, перестань орать.

Данилов вовсе не орал, говорил очень тихо. Герда стояла рядом, с кружкой горячего отвара мелиссы. Она не понимала ни слова, но его ровный голос, спокойное лицо поразили ее. Если бы не сердечный приступ, она бы могла подумать, что Микки совершенно бесчувственный человек.

– Да, извини, Федор. Я сорвался, – сказал Данилов.