Мера бытия

Давайте я вам шерстяные носки свяжу?

Жежелев покраснел и хотел отшутиться, но тут его взгляд упал на депешу.

Через пять минут было объявлено общее построение.

Жежелев вышел из землянки подтянутый, выбритый, с торжественным выражением лица.

— Товарищи! — Его взгляд прошёлся по лицам партизан. — Для нашего отряда настал решительный момент. Готовится наступление Ленинградского и Волховского фронтов с целью прорыва блокады. — Жежелев хотел завернуть что-нибудь этакое, героическое, но от избытка чувств смешался и просто махнул рукой.

Чтобы не дрогнул голос, он отогнал от себя мысль об оставшихся в Ленинграде жене и дочке. Жежелев не знал об их судьбе, потому что в дом на Васильевском острове попала бомба, а единственное письмо, которое ушло на Большую землю, осталось без ответа. Он написал его второпях, простым карандашом на коленке, на адрес почтового отделения, и в каждой строчке молил жену Зину: ответь, только ответь. Больше мне ничего не надо от жизни.

На краткий миг перед глазами мелькнула круглая веснушчатая мордашка дочки и цепкие ручонки, дёргавшие его за гимнастёрку:

— Ты скоро придёшь с войны, папа? Я подожду, я не сяду без тебя ужинать, а потом ты расскажешь мне сказку про доброго попугайчика.

Насупив брови, Жежелев поднял вверх руку с шифровкой:

— Мы с вами получили приказ штаба фронта уничтожить секретный аэродром гитлеровцев в районе Подберезья. Ни один самолёт не должен больше подняться с него в воздух и помешать наступлению. Причина невыполнения может быть только одна — смерть.

Он оглянулся на комендантшу, которая совмещала обязанности санитарки и повара, попросил:

— Товарищ Мосина, покорми народ посытнее и сухпайки собери, благо трофейная тушёнка пока в наличии.

* * *Первым в цепочке лыжников шёл Жежелев, позади Сергей, потом Ванька, дальше тянулись остальные, некоторые с санями — обратно везти раненых. В лагере остались только охрана, комендантша и раненые.

Шли по одной лыжне, ни шага в сторону. Глядя на лёгкий жежелевский шаг, Сергей удивлялся его силе и неутомимости. У него самого после первых двадцати километров дыхание стало тяжело сбиваться, и он с жадностью хватал ртом студёный воздух. Жежелев останавливался, только чтобы взглянуть на компас и свериться с картой. Укутанные снегом минные поля хранили свой смертоносный груз до весенней распутицы, поэтому можно было идти напрямик.