Мера бытия

Собралась она быстро, благо подвернулась оказия — отвезти в типографию заказ на бланки накладных.

В осаждённый Ленинград Манюня приезжала второй раз. Первый раз мела пурга, застилая белый свет снежным вихрем, а сейчас, при ярком солнечном свете, перед ней лежал город-признак с истощёнными жителями, ковыляющими на тонких ножках. Из-под платков и шапок-ушанок на неё смотрели ввалившиеся глаза, обведённые чёрными кругами. От взгляда женщины с лопатой в руках Манюне стало стыдно за свои розовые щёки и бодрый вид.

— Я на этом берегу тоже чувствую себя не в своей тарелке, — сказал шофёр, заметив её состояние.

— Все люди такие некрасивые, — пролепетала Манюня, не сумев подобрать другого определения. — Мне их так жалко, так жалко.

Потерять красоту для нее было страшнее смерти. Она посмотрела на свои белые руки с аккуратно подстриженными ногтями и представила их красными и распухшими, как были у девушки, проверявшей документы на въезде в город.

Манюня закрыла лицо руками, отгоняя невыносимую мысль о том, что подобное могло случиться и с ней, осуществись её предвоенная мечта поселиться в Ленинграде. Воображаемая картинка получилась столь яркой, что от жалости к себе у Манюни на глазах навернулись слёзы.

Нужный адрес отыскался быстро. Манюня удивилась, как много народа стучит вокруг кирками и лопатами.

— Воскресник, — пояснил шофёр, останавливая машину перед кучей металлолома, — в Ленинграде теперь каждые выходные люди выходят на расчистку завалов.

Молодая женщина, которую Манюня спросила о Медяновых, показала рукой в дальний угол двора:

— Варвара Николаевна там, заколачивает окна в подъезде.

— С Ладоги.

Манюня отметила, что при этих словах все женщины замолчали, и взгляды их стали благодарными и уважительными, словно это лично она, сержант Цыбикова, подарила им увеличение блокадного пайка.

Неизвестно почему, но Варвару Николаевну она представляла маленькой, худенькой и незаметной, примерно такой, какой была её собственная мама, терявшаяся в тени отца с громким голосом и пышной шевелюрой.