Мертвопись

Кроме, может быть, подсолнечного масла.

Леха поморщился и положил руку на глаза, закрывшись от света, чтобы лампочка не слепила его. Он понимал, что его сейчас все раздражает, что во всем он видит только отвратительное, мерзкое, вонючее. И причина – в его положении. Кажется, конец тебе, Леха Тульский. А когда-то ты был такой же, как и все, – Лешка Горобец. Недолго, правда, был, класса до восьмого, кажется. А потом дурацкая драка, избитый парнишка из соседней школы, суд, приемник-распределитель, колония для несовершеннолетних.

Нет, не так все было. Не совсем так или совсем не так. Были и приводы в милицию, и комиссии по делам несовершеннолетних, и слезы матери, и штрафы, которые мать платила. Платила, а потом приходила с заседания комиссии и порола его ремнем. А он был уже взросленький парнишка, вырывался и убегал на улицу. И психованный к тому же, делал все назло. Вот так было. И деньги у проходивших мимо незнакомых пацанов «шакалили», могли и сумочку вырвать из руки девушки, когда на вино или пиво не хватало.

И пьяных, бывало, обшаривали вечерами. Леха хорошо помнил адреналин, который волнами бил внутри: а если попадемся, а если менты! И чувство лихости, и чувство безнаказанности, и сладкое удовольствие тратить чужие легкие деньги. Да, потом, после каждого преступления, они уже казались легкими. Не у станка же месяц стоял. Одна минута страха, который ты поборол и отличился перед дружками, и все! Ты герой, и ты при деньгах.

А потом суд, колония. И началось новое самоутверждение, но уже в другой среде.

Здесь на Леху смотрели не дружки детства, не пацаны, для которых улица – дом родной. Здесь все серьезнее, здесь бок о бок с Горобцом находились люди, для которых зачастую колония была родным домом. И его приняли, понравились бесшабашность и лихость Алексея. И еще он частенько приговаривал, что ничего не боится, потому что Тульский, а в Туле делают вещи крепкие: и самовары, которые столетиями служат, и оружие. Так и нарекли его паханы Лехой Тульским. И как-то незаметно для Горобца его жизнь потекла в ином русле, в ином измерении. А потом, так же неожиданно, Леха вдруг понял, что возврата к прошлому нет.

И понесла его блатная жизнь да так закрутила, что и о смерти матери Леха узнал только через полгода. Но молодость тем и замечательна, что не ценится многое из того, что с возрастом потом вспоминается с грустью, а в старости вводит в тоску, хоть вой. Леха еще не был стариком, всего-то сорок с небольшим, но порой выть ему уже хотелось.