Меня зовут Корокотта

Внутри было светлее, чем снаружи, благодаря масляной лампе, заправленной, судя по запаху, маслом из буковых орешков. Оливковое здесь стоит дорого. Лампа стояла на треугольной каменной полке, приделанной в углу на высоте около полутора метров, у ног каменного истукана. Наверное, какой-то армянский бог. Я в них не силен. На шее истукана висели венок из цветов и на золотой цепи золотая восьмиконечная звезда.

Я начал с ближнего воина, двигаясь к лавкам, а то вдруг проснутся в самое неподходящее время. Пьяные умирают легко.

Наверное, толком и не осознали, что случилось. Аркаиц арка Арташеса оставил напоследок, хотя он спал на ближней лавке. Его надо было убить не просто так, а чтобы подумали, что это кровная месть. Любой нынешний правитель хоть кого-то да казнил, так что обиженных у каждого много. По старой армянской традиции кровной мести маттах убийцу надо было привезти на могилу жертвы и перерезать там горло, накапав кровью овал вокруг нее. Я стянул тело убитого аркаиц арка на пол, в центр овала, нарисованного кровью. На голову Арташесу напялил венок, снятый с истукана. Пусть гадают, что бы это значило. Уверен, что сочтут вариантом маттаха. Цепь с восьмиконечной звездой забрал себе. Весила она не менее килограмма. Заодно снял с убитого широкие золотые браслеты со скачущими лошадьми и шагающими львами и четыре перстня, три из которых были на правой руке. Остальных убитых шмонать некогда было.

Я тихо и быстро спустился по стене башни, замер, прислушиваясь и вглядываясь в темноту. Город спал, утомленный праздником.

Ночных дозоров нет. Здесь все знают друг друга, долго не поворуешь и не пограбишь, быстро вычислят и сделают инвалидом или вовсе безголовым. Стражники тоже отдыхают. Никто не ждет беды. Враги, как они думают, далеко.

Я вернулся к спуску к реке, сильно обмелевшей к концу лета. Вода в ней холодная и течет быстро. В половодье вброд не перейдешь, а сейчас не то, чтобы запросто, но нетрудно. Согнувшись, придерживаясь руками за оголившиеся и высохшие верхушки валунов, медленно преодолеваю ее.

Ступни босых ног начинает сводить от холода. Порой наступаю на острые камни и беззвучно матерюсь. На противоположном берегу сразу обуваюсь. Мокрые ступни первое время чавкают в полусапожках с каблуками. Теперь иду открыто и быстро. Аборигены по ночам не шастают, особенно в праздник. Тропинку на лужайку на холме нашел не сразу. Помог конь, почуявший меня и коротко заржавший. Застоялся, бедолага и выщипал там все, что было съедобным.