Крамола. Книга 1

Он уже запросто оставался ночевать в верхних комнатах, бренчал на гитаре в гостиной, несколько раз пытался заводить светские разговоры с Пергаменщиковым и ничуть не расстраивался, натыкаясь на холодное молчание, наоборот, еще больше мозолил глаза хозяину. Вся Скопидомка в один голос шептала на ухо Леве: гони его прочь! Ведь это же разбойник с большой дороги, ночной налетчик, и как такого возможно в дом пускать! Да еще к драгоценностям?!

И словно в воду смотрели дошлые и умные люди со Скопидомки.

Однажды под утро Пергаменщиков спустился с чердака и застал Игната Ивановича в спальне жены-тети. Приказчик лежал на его месте, словно влитой, как вправленный раз и навсегда в перстень бриллиант. Пергаменщиков, стоя в дверном проеме, выкруглил глаза, будто не Игната Ивановича, а его «застукали» в чужой постели.

— Лева, сию минуту выйди, — сказала жена-тетя. — И больше ночью не входи.

Хряк только удобнее устроился на широкой кровати и зычно кашлянул.

Сраженный таким оборотом дела, Пергаменщиков в беспамятстве поплутал по ночному дому и, забредя в ванную комнату, полез под потолок, нащупывая балку. В этот момент дверь распахнулась, наскоро одетый приказчик легко, как мальчишку, ссадил хозяина со стремянки на пол и сказал с сочувствием:

— И-и-эх, лебедь…

Пергаменщиков схватил палку, которой мешали белье, и со всей силой ударил Хряка по голове. Тот успел выставить руку — палка переломилась, и в следующий миг хозяин оказался свитым в полотенце, как младенец.

— Да погоди ты, — приговаривал Игнат Иванович. — Я ж потолковать пришел, погоди…

Обращался он с Пергаменщиковым как-то бережно, глядел с жалостью и участливо вздыхал.

— Задавиться-то не велика честь… Раз природа тебе физической силы не дала, так ты бы другую попробовал. Голова-то у тебя варит, если книжки читаешь. Взял бы да нашел какое занятие.

Пергаменщиков попросил снять с него путы.

Он ненавидел приказчика лютой ненавистью и, окажись под рукой нож, пырнул бы, изрезал на куски; однако ножа не было, а от каждого движения Игната Ивановича веяло подавляющей и необоримой мощью. Она, эта мощь, рождала в душе боязнь и отчаяние. Пергаменщиков вскинул руки, выкрикнул в потолок:

— Мне лучше умереть!

— Прям так и умереть, — не согласился приказчик. — У тебя вон сколь добра в магазинах.