Майор и волшебница

Правда, и не белая, можно сказать, нейтральная, как Швейцария, но и в этом ничего страшного…

После одиннадцати я объявил гарнизону отбой – завтра с утра начинался день, под завязку набитый служебными обязанностями, в первую очередь для меня. Линда согласно железному рефлексу немецкой девушки порывалась помыть посуду, но мы ее отговорили – подождет и до завтра. Она быстро сдалась, но по лицу было видно, какое это для нее потрясение – оставленная до утра в раковине немытая посуда…

Не прошло и десяти минут, как она ко мне пришла.

Уже по стуку в дверь было ясно, кто там – кому еще стучаться, кроме нее? Притворяться спящим показалось глупо, и я крикнул:

– Войдите!

Она вошла, в том же сером платье, аккуратно прикрыла за собой дверь, прошла полпути до постели и остановилась, заложив руки за спину, чуть склонив голову к левому плечу, глядя с непонятной, но очень похоже, лукавой улыбкой.

– Ну, и что это все значит? – спросил я.

– Неужели вы не догадываетесь, господин майор? Я думаю, в любой стране, когда девушка приходит ночью к мужчине, это может означать только одно.

«Чувствуешь или знаешь?» – так и подмывало меня спросить, но я сдержался. Сказал сухо:

– Линда, я ведь уже говорил, что никакой ты не военный трофей. И благодарности мне не нужны.

Линда подошла и непринужденно уселась на край постели, так что мне поневоле пришлось отодвинуться к стене.

– Ну почему мужчины сплошь и рядом такие толстокожие? Кто говорит о военном трофее или благодарности? Ничего подобного, честное слово офицерской дочки. Вы мне нравитесь, вот и все. Вы мне понравились еще там, у моста. У вас в глазах не было ни похоти, ни даже обычных мужских желаний. Теперь я не сомневаюсь, что вы увидели во мне человека. Знаете, когда мы разговорились, я начала молиться, чтобы свершилось чудо и вы забрали меня с собой.

Она гибко встала, сняла через голову платье, под которым ничего больше не оказалось, аккуратно повесила его на спинку кресла и скользнула под перину. Прижалась, обняла, шепнула на ухо:"

"– Я уже не девушка, так что нет нужды обращаться со мной, как с хрупкой стеклянной вазой.