Канарейка для Ястреба. Реальная Жизнь.

— Где моя мама, Эйрин?! — слезы текут по щекам, ведь я уже знаю ответ, но глупые вопросы срываются с губ, — Что с ней?

Пышка цепляется за меня, заглядывает мне в лицо. Пытается обнять крепче. Отмахиваюсь. Отталкиваю. Влетаю в комнату и натыкаюсь на пустую кровать с помятыми простынями…

Мечусь по комнате раненной птицей, глупой канарейкой… Кажется, что бьюсь о решетки клетки, огрызками своих перебитых крыльев.

— Где она, Эйрин?! Где моя мамааа?!

— Отмучилась она. Все. Адель. — отвечает пышка и как-то грузно садиться на стул.

Ноги подгибаются. Падаю на пол.

— Мамочка моя. Мама…

Слезы текут, захлебываюсь болью.

— Успокойся, Адель. Мучилась она…

— Мама, мама… — продолжаю шептать бессвязно.

— Она легко ушла… закрыла глаза, выдохнула и все… Увезли ее на скорой, родная. Такова процедура!

Не понимаю. Ничего уже не понимаю…

— Что?! Какая процедура? Мне надо к ней! Мне нужно в больницу!

Ноги несут меня, и я выбегаю из квартиры.

— Стой! Адель! — слышу крик Эйрин, но меня не остановить.

Руки горят огнем, мышцы пылают.

— Идиотка! — крик раненного зверя и перед глазами побелевшее лицо Гринвуда. Хватает меня, встряхивает, ощупывает. Проверяет на наличие переломов. Глаза сумасшедшие. Искры сыпятся. Поднимает мой рукав, оголяет локоть со стесанной кожей.

— Ушибами отделалась… — проговаривает сквозь зубы и обнимает меня, впечатывает в себя.

Цепляюсь за мощную шею и рыдаю в голос.

— Фииил, мама, умерлааа, — кричу захлебываюсь словами. Меня трясет и кровь капает из носа, змеей заползает в рот, оставляя привкус железа.

Гринвуд отцепляет меня от себя, а я смотрю на разводы моей крови на его серой майке. На щеку с багровыми пятнами.

— Я знаю, звездная девочка. — с силой проводит по моему лицу пальцами, — Эйрин позвонила. Соболезную, Адик.

Гринвуд поднимается и тащит меня за собой.

Прижимает к груди, а я понимаю, что больше не справляюсь. Сознание ускользает.

Все перед глазами темнеет и расплывается.

Все дальнейшее, как в тумане. Скромные похороны. Небольшое число людей.

Дождь, который вперемешку со слезами — червями ползает по щекам. И дикая боль в сердце.

Я стою одна в целом мире у свежей могилы и содрогаюсь, захлебываюсь своей нестерпимой агонией.