Иван Опалин

И в Ленинграде был, и в Пензе, и в Самаре, и в Саратове… Но вообще он мечтал быть не водителем, ему хотелось большего, только вот образования не хватало, упорства или чего-то еще. В вузы он раньше с треском проваливался на экзаменах, а теперь вообще не имел никаких шансов поступить, потому что туда зачисляют до 35, а ему уже 38 было. В самодеятельности свои силы пробовал, но над ним смеялись — на ухо медведь наступил, голоса нет, не получится из тебя Вертинского или Петра Лещенко[13]… Но он не обижался, он, товарищ следователь, не такой был человек…

— Я знаю, — ответил Соколов сквозь зубы и взял очередную папиросу из коробки Петровича.

Антонина залепетала, что у Пантелеймоши на работе приключилась ужасная история, на него по пьяни напал кто-то из товарищей и ударил отверткой. Она настаивала на том, чтобы он жаловался в профком или даже в милицию…

— Но он идти в милицию совсем не хотел, у него однажды случился привод, он с тех пор милиции не доверял…

— Что за привод, по какому поводу?

— Это еще когда он в «Союзрыбсбыте» работал… Там сгорели костюмы для художественной самодеятельности.

— А рану от отвертки ему в больнице обрабатывали?

Нет, с гордостью отвечала Антонина, если речь шла о здоровье, муж всегда первым делом обращался к ней, потому что она — бывшая медсестра, хоть и сейчас работает в детском саду. Рана ее испугала, но оказалась все-таки неопасной, а Пантелеймоша несколько дней посидел дома и устроился хлеб развозить.

Соколов пообещал, что вещи, оставшиеся после мужа, ей доставят на дом, а теперь они нужны для следствия: ничего не поделаешь, такой порядок. Он предъявил вдове бумажник и спросил, узнает ли она вещь.

— Да-да, это его, его!

— А вы знаете, откуда ваш муж его взял?

— Как откуда? Купил, — удивилась Антонина.