Любовь в прямом эфире (СИ)

Оператора только дай толкового, чтоб не налажал.

— Обижаешь, мать, — смеется коллега. — Слушай, тут генеральный водит по кабинетам какого-то мужика. Не видела?

— Нет, — холодею я, поняв, о ком идет речь.

— Тако-о-ой красавчик. Взрослый, солидный…такой, знаешь, альфа-самец.

— Дина, — беззлобно ухмыляюсь, — мать двоих детей. Тебе двух бывших мало?

— А что? — женщина выходит из кабинки и встает рядом со мной, чтобы помыть руки. — Я женщина свободная, год в разводе. Может, это моя судьба?! Вот знаешь, есть мужчины, которые к сорока отращивают пузо и лысеют.

А вот это плохо. Не хочу с ним больше сталкиваться, не хочу бередить старые раны и переживать себе во вред. И потом ньюсрум — моя территория, где я чувствую себя как рыба в воде. А он придет и все испортит.

Прохожу по в нашему open space офису (офис открытого типа), где работают журналисты двух редакций: русской и казахской.

Уже в кабинете закрываю за собой дверь и быстро иду к шкафу, где висит белая рубашка, которую я принесла на всякий случай, когда продюсировала Дебаты кандидатов в депутаты. Хорошо, что тогда я забыла унести ее домой.

Серый пиджак вешаю на спинку стула, запачканную блузку снимаю и остаюсь в бежевом кружевном бюстгальтере и брюках. Достаю с вешалки рубашку, но тут же чувствую неладное: снова повеяло холодом, хотя я помню, что плотно закрыла дверь. У нас кабинеты-аквариумы, но стены оклеены специальной серой пленкой, чтобы редакторы могли уединиться и сосредоточится на текстах, а не на ходящих по офису людях.

Поворачиваю голову вправо и задерживаю дыхание, как при погружении под воду.

— Выйди, — прошу, не оборачиваясь.

— Я хотел поговорить, — слышу в ответ его низкий, строгий голос. Он не просит, а требует.

— Нам не о чем говорить, — как можно уверенней отвечаю ему, надеваю рубашку, чуть приподнимаю волосы, а потом распускаю их так, что рассыпаются по моей спине.