Ладога

Эрик, уж на что вертким уродился, а от неожиданности кубарем перевалился через ножи следом за Чужаком. У меня вдруг помутилось в глазах, ноги сами потянули к заветной черте. Толкнул кого-то, переступил… Солнце ударило по зрачкам закатным бликом, ослепило, покрыло весь мир ярким белым светом. Боль пронзила бок, вывела из забытья. Почуял – падаю…

– Прости, Олег! – Медведь, стоя надо мной, протягивал руку, хотел помочь подняться. – Не со зла я тебя ринул. Сам не знаю, как вышло. Уж больно ножи близко воткнуты – не переступить, чтоб никого не задеть!

– Ладно тебе… – Я ухватился за протянутую руку, огляделся, поднявшись.

Все было по-прежнему – и орешник тот же, и ели те же, только стояли мы теперь с другой стороны от ножей.

Как-то теперь Чужак все объяснит? Неужели наши своим глазам меньше поверят, чем его объяснениям?

Лис сообразил первым, завертел головой, расширил глаза:

– Где же твоя кромка, волх?

– Вот она. – Чужак развел руки в стороны, словно охватывая лес.

– Не считай нас дурнями! – Лис встряхнулся, еще раз осмотрелся и даже ветку еловую потер в руках.

Он указал рукой на орешник. Голый ствол жалобно, будто виноватясь, смотрел на нас гладкими ветками. А волоска не было!

– Ветер унес, – быстро поправился Лис, углядев свою промашку. – Зато елка елкой пахнет, и зигзица по-прежнему кукует, а не петухом квохчет…

– А ты чего ждал? – невозмутимо спросил Чужак.

– Я?! – Лис возмутился, двинулся к нему.

Пора было вмешаться… Обманул волх или просто душу потешил, обдурив мужиков наших доверчивых, а все-таки он многое знал. Коли пообещал Вассу сыскать – сыщет, а уж где, то не наша забота. Не следует Лису петушиный норов показывать – лучше вид сделать, будто верит волху. И тому лестно, и нам пользы больше…

Мне едва удалось Лису все втолковать незаметно. Остальные и без объяснений со странностями Чужака смирились. Бегун лишь вздохнул тяжко, а Медведь, похоже, и вправду верил, будто на кромку перешел… Ньяр? А что о нем говорить – он никогда волха разумным не считал…

Я не сам опасность заметил – подсказало что-то невидимое, развернуло лицом к орешнику.

Она увидела нас, остановилась, поправила на голове шапку с лисьей опушкой.