Куликовская битва

Ее спутник на всякий случай укрылся внутри церкви, в одном из боковых нефов.

Вечерняя служба уже закончилась, когда Настасья наконец-то появилась, заплаканная и запыхавшаяся.

Янина оттащила Настасью в сторону, чтобы выходившие из храма люди не помешали их беседе; среди прихожан большинство были русские рабы и вольноотпущенники. Одетые в восточные одежды и говорившие на чужом языке, эти люди все же не забывали православную веру, некогда обретя ее на своей далекой отчизне.

– Я уже вся извелась, тебя ожидаючи! – промолвила Янина, с беспокойством оглядывая Настасью.

 – Почему так задержалась? Что-нибудь случилось?

– Да так, ноги пришлось опять раздвигать, услаждая очередного нехристя! – с досадливым раздражением ответила Настасья. – Некстати все получилось, потому-то и припозднилась я. Где твой молодец?

– Идем! – Янина взяла Настасью за руку и повела в храм.

Под сводами небольшой церкви витал густой аромат ладана и горячего свечного воска, перед иконами, стоящими на подставках-киотах, мерцали маленькие огоньки масляных лампадок.

Четырехугольный столик-канун, стоящий в центральном нефе близ аналоя, был весь уставлен тонкими горящими свечами. Это было место для поминовения усопших. Рядом был другой стол, на котором возвышались горкой приношения прихожан для заупокойных пожертвований, здесь была разная снедь. Рабы приносили в храм в основном местные пресные лепешки, сушеную рыбу, куриные яйца, сушеные сливы и абрикосы, все, чем питались сами."

"Длиннобородый протоиерей и его помощники дьяконы без суеты и спешки убирали в особый ящик позади амвона Евангелие в кожаном переплете, священные сосуды и кадильницы, не обращая внимания на двух девушек и юношу, стоящих тесным кружком в дальнем углу храма близ выхода.

Янина представила Ропшу своей подруге с весьма довольной улыбкой, словно гордясь тем, какого отменного гонца она подыскала.

Ропша произвел на Настасью благоприятное впечатление.

Он был крепкого сложения, с длинными сильными руками, мышцы на его плечах и груди выпирали из-под рубахи большими буграми.

На загорелом юношеском лице ярко светились голубые глаза. Багровый рубец на лбу только добавлял ему мужественности. Светло-русые волосы Ропши достигали плеч, а на лбу были неровно подрезаны до бровей чьей-то небрежной рукой. Он выглядел усталым и голодным, как после долгой дороги. На нем была старая заплатанная рубаха, подпоясанная обычной веревкой, кожаные татарские штаны и сапоги с загнутыми голенищами.