Кукушка

Несколько резких движений — и мой кулак обожгла его горячая сперма.

Когда я проснулась утром, ни Макса, ни Алисы в комнате не было. Сходив в душ и почистив зубы, я нашла их прогуливающимися возле кузницы. Алиса не спала. Лежа на плече отца, она с удовольствием сосала пальчики и внимательно разглядывала все кругом. Феерия ночи сменилась страхом. Страхом потерять счастье, которое было так близко…

— Доброе утро.

— Привет.

Макс сексуально улыбнулся, с видимым удовольствием разглядывая меня в ярком утреннем свете.

— Давно не спите?

— Уже где-то час. Я хотел приготовить завтрак, но Алиса не захотела уходить со двора.

Мои губы дрожали. То ли от нежности, то ли от страха. Через силу, глуша клокочущий ужас в душе, я все же вернула Максу улыбку.

— Я все сделаю… Гуляйте, — бросила, прежде чем вернуться в дом.

— И что, даже не поцелуешь? — крикнул Макс мне вдогонку.

Я замерла на середине пути. Закусила губу, собираясь с силами. Преодолела разделяющее нас пространство и, зажмурившись, коснулась губами губ.

Сладко… Как же сладко, Господи. С трудом оторвавшись от своего мужчины, и все так же не смея смотреть ему в глаза, осторожно поцеловала Алису в лобик, погладила ее по жиденьким светлым волосикам и, уже не оглядываясь, едва не побежала к дому.

— Все будет хорошо, ну же… Все будет хорошо, — убеждала себя, взбивая яичную смесь на блинчики.

Все уже было почти готово, когда Макс с дочкой вернулся в дом. До меня доносился его тихий голос, но из-за шума вытяжки слова было не разобрать.

При желании ее можно было выключить… но я трусливо боялась того, что узнаю. Переложив последний блинчик на блюдо, я выключила плиту. Сунула под проточную воду не успевшую остыть сковороду. Послышалось громкое шипение.

— Вуич сбежал. — За спиной раздался голос Максима. Никак не прокомментировав его слова, я капнула на губку средством для мытья посуды и принялась оттирать сковороду. — Ты слышала, что я сказал?

— Да. У меня стопроцентный слух.

— И что? Никак не прокомментируешь?

— Нет.

— Его кто-то предупредил о готовящемся аресте.

Мои руки тряслись, и посуда в них противно позвякивала.

— В вашей конторе — крот. Возможно, даже не один. Я могла бы сказать, что ничего удивительного в этом не вижу, но, наверное, не стану.

— Сеничкин считает, что это сделала ты.

Глаза жгло, соленый ком распирал мое горло, а страх… дикий страх рвал сердце на части, сбивая ритм.

— Ему видней.