Коварный искуситель

– Простите.

Лахлан не нуждался в сочувствии, но ее извинения принял, кивнув, и хрипло рассмеялся, точно пролаял.

– А знаете, она в конце концов победила: перед смертью прокляла моего отца, и проклятие сбылось.

Брови графини сошлись на переносице.

– Что за проклятие?

– Чтобы у него больше не было сыновей. Таким образом один из старейших на Западных островах кланов остался без законного наследника мужского пола.

– Землю могла бы унаследовать ваша сестра, а вы – стать вождем клана, но вы предпочли бросить своих людей.

«Потому что вассалы стали бы куда богаче своего лэрда». Лахлан не смог удержаться и съязвил:

– Сопровождать графинь гораздо прибыльнее.

Белла обиженно поджала губы, на что он и рассчитывал.

Почему он все время к ней цепляется? Почему его так заботит ее мнение? Как правило, Лахлану не требовалось ни перед кем оправдываться. Он не стыдился того, что делает, и уж точно никому не объяснял причин. Но презрение этой женщины – видит Бог! – задевало. И это ему очень и очень не нравилось.

– Это вы отвезли записку к моей дочери?

Неожиданный поворот его обезоружил, поэтому нужные слова нашлись не сразу.

– О чем это вы? – спросил он наконец.

Белла поняла, что ее вопрос почему-то разозлил его, но это ее не остановило.

– Кто-то отвез весточку моей дочери. Это были вы?

Лахлан смотрел на ее залитое лунным светом лицо и искал то, что вряд ли мог найти.

– Это так важно?

Белла ответила, хотя и не сразу:

– Полагаю, что да.

И тут он испытал настоящее потрясение, увидев в ее глазах то, чего никак не ожидал: любопытство, влечение и самое опасное и соблазнительное – возможность.

Лахлан не верил своим ушам: неужели она говорит всерьез.

Его взгляд переместился на ее губы, голова сама собой склонилась, и – о боже! – ее губы инстинктивно раскрылись ему навстречу. Он что-то пробормотал, проклиная это жаркое, примитивное и острое желание. Он мог бы ее поцеловать, тем более что ему безумно этого хотелось! Он даже чувствовал вкус ее поцелуя на своих губах.

После той ночи на озере Лахлан старательно скрывал свое вожделение, но оно по-прежнему томилось внутри и ждало своего часа. И вот теперь он почувствовал, как оно снова поднимается, хватает его железной рукой, грозя затащить в опасные глубины."

"Он протянул руку, медленно, едва коснувшись пальцами ее щеки, – так бережно, словно это была не женщина, а фигурка из тончайшего фарфора.

Сердце встрепенулось в его груди, из горла вырвался стон.