Корсар

О том, каким уродом оказался её новый муж, уродом с большой буквы и о систематических побоях, которые терпела, лишь бы не быть брошенной во второй раз и не вызвать этим презрительную усмешку на губах бывшего.

Когда Роджер рассказывает о том, как нашёл мать, почти бездыханную, избитую до полусмерти Уродом на кухонном полу, внутренне сжимаясь, впитывая полынную горечь боли самого лучшего мужчины на свете. Боли, с которой ничего не поделаешь, с ней можно только жить.

Каждое слово — раскалённым гвоздём мне в сердце, и лёгкие сжимает, потому что я, оказывается, всё это время сидела, затаив дыхание, до боли стиснув кулаки.

— Ева, всё в порядке? — спрашивает, поднимаясь на ноги и подходя ко мне. Присаживается на корточки напротив, берёт мои ладони в свои и целует. — Ты бледная…

Лихорадочно киваю, загипнотизированная взглядом, изо всех сил стараясь не разрыдаться. Только моего нытья Роджеру и не хватает.

— Я же тогда чуть не убил его, понимаешь? — говорит, а я снова киваю. — Меня оттащили добрые соседи, а я до сих пор жалею, что не смог закончить начатое.

— Я тебя понимаю. — Провожу рукой по упавшим на лицо волосам, поглаживаю бороду, а Роджер зажмуривается, борясь с собой.

— Я очень хотел это сделать, очень. Потом несколько лет жил мечтой его убить, сны видел, как сворачиваю его шею, а он хрипит, хоть перед смертью понимая, каким мерзким подонком был. Идея фикс была, от которой до сих пор не избавился окончательно, но он меня опередил. Сдох, тварь. И это хорошо. Жаль только, что не я его придушил.

— Наверное, к лучшему, — замечаю, а Роджер морщится.

— После того, как избил его, меня отправили на зону. Ева, ты слышишь меня? Я на малолетке три года жизни оставил, понимаешь?

— Да. Что же здесь непонятного?

— Именно там, на малолетке, я и сдыбался с Карлом, с которым после отсидки мы влезли в байкерский клуб ""Чёрные ангелы"". Это, Ева, не мои друзья, с которыми тебя знакомил, далеко не они. Это криминальное болото, которое нас засосало по самый мозжечок.

Его голос тих и спокоен, хоть и понимаю, чего сто́ят ему эти признания, сколько сил тратит на то, чтобы говорить и не сорваться.

— Ты ел младенцев и насиловал школьниц? — спрашиваю, а Роджер замирает, а потом отрицательно машет головой.

— Сумасшедшая, да? Не совсем же я кромешный утырок, — горько смеётся и кладёт голову мне на колени, уткнувшись в них носом, обжигая дыханием даже сквозь ткань штанов.