Корона скифа (сборник)

В воздухе уже пахло весной. В снегу протаяли многочисленные глазки. Солнце пригревало.

И Верочка Оленева неожиданно появилась перед ним, она вышла из гимназии с подружками. Они весело щебетали, как ласточки, когда вдруг перед ними появилось волосатое чудище с воспаленными глазами, бухнулось на колени перед Верочкой:

— Верочка! Я не могу вас забыть! Вы снитесь мне! Просил вашей руки у матушки Сесилии… Вот цветы как знак моей…

Верочка в страхе отстранилась. Подружки закричали:

— Ах! Ах!

И Асинкрит остался один на углу с полной корзиной живых, нежных роз.

На углу Почтамтской, возле трактира на Трясихе, его сбили лошади. Он упал на снег лежал почти до самого вечера в сугробе. Никто не подошел, чтобы поднять его. Раз валяется возле трактира — значит, пьян. Известно, что пьяный проспится, а дурак — никогда.

Он мог бы замерзнуть ночью, но, на его счастье, мимо проходила женщина из дворни Разумовского.

Асинкрит был в беспамятстве. Давыдов и Разумовский внесли его в дом.

Дмитрий Павлович обследовал больного и пришел к выводу, что тот жестоко простудился. Они жарко натопили печь, натирали тело больного спиртом, прикладывали грелки, давали пить отвар из сушеной малины.

Асинкрит в бреду все повторял имя Верочки.

— Худо, если дева засидится, но еще хуже, если такой вот блудный сын заблудится.

Горин пришел в себя лишь на третий день.

Он исхудал и почернел.

— Хочу Верочку! — опять начал канючить он.

Граф Разумовский стал вразумлять его и призвал в помощь себе поэзию:

— Помнишь ли ты, несчастный, стихи Аполлона Майкова? Я тебе почитаю, слушай:

Ее в грязи он подобрал,

Чтоб все достать ей, красть он стал,

Она в довольстве утопала

И над безумцем хохотала.

Он в шесть поутру был казнен

И в семь во рву похоронен,

А уж к восьми она плясала,

Пила вино и хохотала."

"— Ну, о чем говорят сии стихи? — вопросил граф Разумовский. — Сие означает, что не всякая Ева для всякого Адама создана. Так-то вот бывает, когда зарятся на красивых женщин! Короче сказать: руби дерево по себе! Иначе не будет толка!

— Буду рубить! — еле слышным шепотом отвечал упрямый Асинкрит.