Консервный ряд

У себя в кабинете Дора тоже еще плеснула себе, выпила и заперла верхний ящик. Погляделась в зеркало, поправила безупречное сооружение на голове, полюбовалась ярко-красными ногтями и пошла в бар. Альфред, привратник, сидел надувшись. Ни в его словах, ни в лице это никак не выражалось. И все равно он явно надулся. Дора холодно оглядела его.

– Я вижу, ты не в настроении?

– Ничего подобного, – ответил Альфред. – Все в порядке.

Ответ взбесил Дору.

– Говоришь, все в порядке? Это твоя работа. Ты ею дорожишь или нет?

– Все в порядке, – ледяным тоном повторил Альфред.

– У меня прекрасное настроение.

Он положил локти на стойку и погляделся в зеркало.

– Идите спокойно и веселитесь, – продолжал он. – Я за всем присмотрю. Ни о чем не беспокойтесь.

Такое усердие смягчило Дору.

– Видишь, Альфред, – сказала она. – Нельзя, чтобы дом оставался без мужчины. Какой-нибудь пьяный начнет куражиться, а девочкам с ним не сладить. Но ты можешь пойти туда немножко позже, а за домом будешь смотреть в окно.

Ты ведь сразу заметишь, если что не так. Пойдешь?

– Да, мне бы хотелось пойти, – сказал Альфред.

Разрешение хозяйки пролило бальзам на его сердце.

– Заскочу раз-другой попозже минут на пять. Вчера вечером один буйный пытался ворваться. Знаешь, Дора, – я как зашиб того малого, вроде сам не свой. Потерял ощущение силы. Боюсь, попридержу удар, тут мне и крышка.

– Тебе надо отдохнуть, – сказала Дора. – Попрошу Мака, пусть поработает за тебя, а ты пару недель отдохнешь.

Замечательная все-таки женщина эта Дора."

"Док у себя в лаборатории выпил после пива чуть-чуть виски. И вдруг умилился. А здорово, что они решили устроить ему праздник. Он поставил «Павану умершей принцессе», и у него слегка защемило сердце. В тон настроению поставил «Дафниса и Хлою». Там был кусок, вызывающий в воображении одну и ту же картину. Жители Афин накануне Марафона: видят длинное облако пыли, катящееся по равнине, слышат лязг оружия, элевсинские богослужения.

Вот опять эта музыка и опять эта картина. Кончилась пластинка, Док налил еще виски и задумался – не поставить ли Бранденбургский концерт. Это собьет с него меланхолию, в которую он погружался. А что, собственно, плохого в меланхолии? Даже приятно. «Я могу ставить, что хочу, – сказал он громко, – могу поставить “Лунный свет” и “Девушку с волосами цвета льна”. Я свободный человек».

Он еще налил виски и выпил. И остановился на «Лунной сонате».