Конкурс убийц

Гуров, помня о том, что сейчас он журналист в отпуске, а не полковник на задании, настаивать на продолжении разговора не стал, направившись в свой вагон. Когда тяжелые створки почти сомкнулись, до него снова долетел голос Алексея:

— Скоро конечная, в городе еще и не на такое посмотрите. И — написан. А не нарисован.

Гуров удивился и придержал дверь.

— Простите, не понимаю.

— Нужно говорить: «Картина написана», а не «Картина нарисована», — будто нехотя пояснил кондуктор. — Просто запомните. Спасибо мне скажете потом.

Гуров улыбнулся и к сведению принял. Все вокруг было интересно, освежающе ново. Насупленный Алексей оказался прав. Выйдя на конечной, Гуров обнаружил, что одноэтажный, с патриархальными колоннами, вокзал Онейска, по замыслу строителей яично-коричневый, выглядел так, будто вокруг него неоднократно взрывались если не заводы, то мастерские по производству ярких красок. Порывистые, свободные линии, четкие контуры стилизованных до нечитаемости шрифтов и глубокие тени, резко очерченные черным.

Память подсказала слово, которое Гуров знал, но в жизни его использовать ему никак не доводилось. Он не заметил, как произнес его вслух:

— Граффити.

— Да надоели хуже горькой редьки со своими «графиками»! Понаехали, спасения от них нету…

— Извините?

Старушка, так похожая на тех, с которыми по соседству Гуров уютно ехал последний час, зло сверкая глазами в сторону обновленного вокзала, на него даже не взглянула, радуясь возможности выплеснуть негодование:

— Будто своих алкоголиков мало.

От пирожка Гуров решительно отказался и вызвал такси.