Князь Владимир

Их послали из Киева две дюжины, лучших из лучших, так великий князь и сказал им, а теперь всего восьмеро… А сколько останется завтра? Этот волчонок живуч, кто думал, что в нем столько живучести, когда все, казалось, для него было потеряно…

Один из дружинников, Пивень, пробормотал в глиняную кружку:

– Я бы не шелохнулся.

– Что? – переспросил другой, Выворотень, в самом деле похожий на выворотень могучего дуба, широкий и раскорятистый.

– Если бы меня вот так… Поймали полуживого, избили до потери паморок, а потом бросили поперек седла.

Это не человек!

– А кто, вовкулак?

– Ты не шуткуй. Он же не простого рода. С одной стороны – неистовый Святослав, а с другой – неведомая ведьма. Явилась ниоткуда, неизвестно куда и делась.

На другом конце стола стало тихо. Пивень ощутил на себе настороженные взгляды. Суровые лица, обветренные, как придорожные камни, почти не изменились с того дня, как пошли по следу байстрюка, разве что чуть запали щеки да появились морщинки усталости у рта, но Пивень видел в запавших глазах тоску и скрываемую тревогу.

Они были лучшими, сами знали, а шли всего лишь по следу двух беглецов. Но вышло на охоту две дюжины, а осталось восьмеро. Еще с ними девятым Варяжко, что один стоит десятка воинов, но все-таки…

– Ладно, – прервал третий дружинник. Он был на полголовы выше других, но долговязым не казался: в плечах таков, что приходится в дверях разворачиваться боком, а длинные руки достают пиво на любом конце стола. – С нами Варяжко, а еще не родился человек, чтобы мог с ним схлестнуться и уцелеть.

– Да, – согласился Пивень нехотя, – сильнее Варяжко нет на Руси человека. Но ежели он не захочет сражаться с Варяжко?"

"Снова повисло тягостное молчание. Потом в сенях послышался топот. Дверь вздрогнула и вместо того, чтобы со стуком удариться о стену, рухнула с таким грохотом, что с балок посыпались лохмотья сажи. В дверном проеме возник обнаженный до пояса человек. В обеих руках были мечи: в правой – длинный двуручный, в левой – скифский акинак.

Лишь краткое мгновение он смотрел налитыми кровью глазами на пирующих.

Запекшаяся кровь пламенела на скуле, под глазами синели кровоподтеки, а на груди осталась короста от ожогов. Он обнажил зубы в хищном оскале, и дружинники, похолодев, увидели, как из уголка дергающегося рта побежала желтая, как у коня, пена.

– Один! – крикнул он страшным голосом. – Прими это мясо!

Никто не успел шелохнуться, от страха как приморозило к полу и столу, а он прыгнул прямо с порога немыслимо далеко.