Ключ к счастью попаданки (СИ)

Возможно — твои сыры окажутся невкусными, слишком необычными или несколько неприятными. В любом случае я ничем не рискую. В отличии от тебя, да?

Я кивнула. Конечно — да! Я уже вложила в них все вырученные деньги, разве что дрова успела купить. Заготавливать я их не умею всё равно, дед мне помочь не может, так что пришлось оставшиеся деньги потратить на будущее зимнее отопление.

Но ничего! Зато теперь у меня на заднем дворе целая поленница, а в кухне аж два чугунка с подкисающим молоком.

— Если позволите, то через три дня я привезу вам свой товар.

— Вези. Моя мать большая любительница экзотики и, кстати, молоко её тоже не пугает. Ей из села через день по большому кувшину привозят, самое хорошее и свежее.

Не обопьётся она кувшином через день? Графиня что, питается одним молоком?

Граф отправился по своим делам, а я, счастливая и весёлая, поспешила домой.

Как же я сегодня устала! Трудный был день. Зато сейчас поужинаю и упаду спать — вот оно, деревенское моё счастье."

"Дом встретил меня взбаламученным перепуганным птичьим гомоном.

Гуси уже вернулись с речки, и теперь носились по двору вместе с курами и цыплятами разных возрастов. Я испуганно схватилась за хворостину — надо их разделить, как бы малышей не подавили. Зря я сразу не попросила деда зарезать тех двух самых крупных гусаков, которых дала вдова. Уж они-то точно давно годны на жаркое.

Стараясь не суетиться и пугать птицу ещё больше, я разделила всех на две группы. Что-то не вижу этих гусаков, неужели до сих пор на речке? Скоро стемнеет, в такое время вся животинка стремится оказаться в безопасном и сытном месте.

В дом я заходить не стала — побежала к реке. Там не было никого, кроме припозднившегося рыбака, закидывающего удочку в камышах.

Возвращалась, еле волоча ноги — как же я устала. А ещё в моём мире считают, что деревенский труд и воздух полезен для здоровья. Охотно верю — если ты приезжаешь сюда раз в неделю и не поднимаешь ничего, тяжелее ложки.

Пошатываясь, вошла в дом, зажгла лучину и вскрикнула.

Погром получился знатный.

Всё, что можно было уронить — уронили. Разбить — разбили. Разлить — разлили. В белых молочных лужах яркими тряпками валялись мои вещи. Сарафаны, платья, сорочки, обувь — то, что я не стала продавать и приберегла для себя. Пол усыпан осколками посуды, мукой, залит мёдом. Даже два моих самых больших чугунка, в которых я готовила сыр, были разбиты. Рядом лежал колун, вероятно, именно им и стучали по пузатым бокам чугунков.

Я села на пол и заплакала.