Клетка семейного очага

Глупость, конечно, я сейчас понимаю."

"– Да не глупость! От заклятого слова просто так не отмахнешься. Я тебе тогда еще, когда ты первый заговор на Зотова начитала, что сказала? Помнишь? Что ты дорогу злу открыла. Так оно и получилось. Валится на него беда за бедой.

– Катя! Ну как же так! – Арина в отчаянии посмотрела на сестру. – И что же теперь делать?

– Это уже наша забота, Арина. Правда, Катя? Не волнуйся! Думаю, что у вас с Алексеем теперь все будет хорошо.

– Прости, – Катя вздохнула.

«Аришка простит», – подумала она.

«Поймет и простит», – подумала Светлана. «Они обе немного сумасшедшие. Или я чего-то в этой жизни не знаю», – подумала Арина, облегченно вздыхая.

Глава 51

Роговцев опять заказал себе водки. Выпить захотелось нестерпимо, как только он вышел из дома с намерением ехать в больницу, чтобы там встретиться с Зотовым. Но, созвонившись с ним в пути, узнав, что тот ждет его в машине в больничном дворе, предложил кафе. Потому что только там он мог, расслабленно сидя на стуле, залпом опрокидывать в себя стопку за стопкой.

И при этом не думать о себе как об алкоголике.

…Он сильно пил после Афгана. Собственно, не столько пил, сколько заливал стоящие перед глазами безумные картины. Они на время расплывались, становясь менее четкими, но потом, обозначив мельчайшие детали, наступали на него снова. И он, вытерпев неделю-другую, опять сдавался.

Вытащила его дочь. Глядя на него своими, наполненными слезами и ужасом глазенками, теребя его мотающуюся из стороны в сторону голову, она молчала.

Это молчание трезвило. Уходить от этих глазок в запои он перестал разом. И разом перед ним открылся мир гражданки. Без грохота, мата и оторванных конечностей. И мертвых тел. Сотен, тысяч мертвых тел, еще вчера принадлежавших лопоухим мальчишкам…

И что такого могло произойти сейчас, что его тянет опять туда, в мутную пелену? С ним ничего не случилось. Отравили Федьку, взорвали машину Лешки, убили Кисловых, которых он толком не знал. А он чувствовал, что рушится его жизнь. Катя тому виной?

Он опять похолодел от одной только мысли о ней.

И тут же его обдал жар стыда. За себя. За слабость и понимание, что он тридцать лет жил подлецом и только сейчас узнал об этом. И к этому стыду примешивалось еще какое-то стыдное чувство. Он хотел эту женщину, хотел до такой степени, что тряслись пальцы, держащие сигарету. Понимал, что болен, понимал, что никто его не сможет понять, но не мог сдержать стона, когда вдруг уходила грань реального, и он будто чувствовал ее рядом.