Кинжал Немезиды

Билеты начать продавать, что ли…

Закончился пятый и последний забег, и к жертвеннику Великой Матери, сооруженному тут же, вышел целый оркестр, который изобразил какой-то шум, который в наших палестинах почему-то считается музыкой. Надо сказать, если у музыкантов, играющих соло, еще хоть что-то получалось, то все попытки собрать оркестр заканчивались оглушительным фиаско. Ведь никаких нот у нас никто не знает, а единство мелодии создается исключительно барабанами. Самое удивительное, что замечал это только я, а все остальные были в восторге.

Тут у нас понятия музыки громкой и музыки хорошей являются тождественными. И как раз сегодня оркестр выдал какой-то шедевр. Я едва не оглох.

Невеста была чудо как хороша. Количество золота, ожерелий и камней, которое на ней висело, не поддавалось никакому осмыслению. И большая часть этого великолепия была подарена моей женой, которая радовалась свадьбе ничуть не меньше молодых. По-моему, она даже слегка всплакнула, не сдержав чувств. Феано, одетая в длинное льняное платье, собранное в ультрамодную плиссировку, держала на вытянутых руках сморщенный кусок человеческой плоти, который торжественно поместила в пылающий жертвенник.

Она спешно отошла подальше, и из каменной чаши ударил высокий столб пламени, который тут же опал. Богиня милостиво приняла подношение, и тысячи людей заревели в восторге. Они уже узнали, каков был выкуп за невесту, и увидели, как сама верховная жрица надела молодым кольца в знак нерушимости их брака. И даже почти услышали песни аэдов, выходивших после каждого забега. С акустикой у нас все очень скверно. Собственно, ее здесь нет вообще. Впрочем, на танцы жриц, у которых обновились костюмы и концертная программа, это не повлияло никак. Они шли с неизменным успехом.

А вот в царской ложе, где сидел я с семьей и новобрачные, произошел небезынтересный разговор.

— Ты приданое обещал за Феано дать, государь, — напомнил мне Тимофей.

— Я обещал, и я дам, — ответил я, разглядывая полуголые тела, извивающиеся в танце.

По-моему, в труппу новеньких взяли, и они очень даже ничего.

— Все будет зависеть от того, что ты хочешь делать дальше.

— Не знаю пока, — честно ответил Тимофей. — Можно в Афины вернуться и землю взять. Мне ее там точно дадут. Да только зачем бы мне это? Посадить на землю рабов, а самому просто жить, есть, пить и любоваться на небо? Я могу, золота хватит, но знаю, что надоест скоро. Да и нет у меня тяги к земле, не люблю я это.