Хранительница его сокровищ

Лизавета соскучилась до дрожи в ногах, но дочь права — поговорить можно и после. Главное — она в порядке.

Мама тоже отозвалась сразу же.

— Ты чего звонишь посреди дня? Стало плохо на работе? Ну ты даёшь стране угля! Скорую вызывала? Это ты так думаешь, а вдруг на самом деле не так? Ну смотри, ты всегда всё знаешь лучше всех. Пока.

С мамой и остальными тоже всё в порядке. Это только с ней, Лизаветой, неизвестно что.

Слёзы наконец-то пробились наружу, и их можно было не скрывать.

В отдельном кармане сумки лежало топазовое колье.

А на запястьях еле-еле просматривалась магическая вязь. Что значило: он есть, он существует, он где-то живёт. И точно так же остался без неё, как она без него.

Всё правильно, все на месте. Фалько вернулся в Фаро и в свою семью, она — домой. Её призвали для того, чтобы она собрала артефакт, а когда она сделала это — возвратили обратно, и по замыслу высших сил ей больше нечего делать в Фаро.

Две крайности не сходятся. Две параллельных Вселенных не пересекутся. Магический прибор сломан, больше в Фаро не будет пришельцев из других миров.

И пусть воспоминания о том, как это было, дадут ей силы жить дальше.

Эпилог. Лизавета возвращается с работы

Полгода спустя

От зимних лун до весенних струн

Я всё пытаюсь с тобой прощаться (с)

Двадцать девятого апреля под конец рабочего дня Лизавета собрала рюкзак, выключила технику в кабинете, полила цветы и заперла своё хранилище.

Праздники обещают быть насыщенными. Завтра танцевальная тренировка, в субботу надо убираться и печь пироги — в воскресенье прилетает Настя. Она уже намылилась куда-то вдаль на всё лето, и сказала, что зато есть возможность прилететь домой на майские, а Лизавета согласилась — лети! Майские так майские. Ясное дело, у юной девы в Питере, откуда и до Европы два шага, столько всяких возможностей, что надо пользоваться, пока молодая.

"В воскресенье днём они пойдут к родителям, и Вася со своими тоже подтянется, будет семейный обед. В понедельник юбилей у подружки Наташки, сто лет дружат, с самой первой работы, и это Лизавете было прошлой осенью сорок пять, а Наташке уже полтинник. Правда, Наташка грозилась каким-то своим троюродным братом — мол, познакомишься, такой мужик, что просто ах, закачаешься.