Хмель свободы

Я й подумала, хай будет еще одна Винцента Данилевская. Свет богаче станет…

– Дай подержать!

Он взял ребенка на руки, вглядываясь в ее личико, отыскивая черты погибшей сестры.

– Я тебя понимаю, – тихо сказала Мария. – Только ж ты и эту Винценту сиротой оставишь. Так получается… Она и помнить тебя не будет.

Он ходил по хате, осторожно и неумело держа дочь на руках. Размышлял. Из красного угла, чуть освещаемый лампадкой, глядел на них лик Божьей Матери – тоже с младенцем на руках…

…Рассвет пробивал ситцевые в горошек занавески.

– Господи, – прошептала она. – Я так люблю тебя, так люблю…

Он чуть заметно усмехнулся. Прижал ее к себе.

– Я тебя замучаю, – сказала Мария. – Я… знаешь что… я тебе ще хлопчика рожу. Такого, як ты! С таким носом, с горбочком от тут. – Она коснулась его носа. – Ей-богу, рожу… Прямо чувствую! Уже все во мне!

Он покрутил головой, хмыкнул:

– Не время для детей.

– А когда время? Дети рождаются не от того, что время, а от любви… И если б все люди высчитывали, як на счетах, когда время, то все людство осталось бы без детей.

– Ох, не ведьма ты, не ведьма. – Он обнял ее. – Баба!

– Да, – согласилась Мария.

Восемнадцатый год пролистывал над Украиной свои последние дни, как страницы большой, красным соком залитой книги. Следующий том будет еще краснее…

Несмотря на любовные ласки и шепоток до петухов и позже, Нестор просыпался по-прежнему рано. Надо было идти по делам, но он не хотел будить Тину.

Он должен был привязаться к подруге за эти несколько дней, но почему-то этого не произошло. Магия первой ночи как-то быстро улетучилась, и сразу начались будни. Присутствие в комнате другого существа, которое почему-то по-настоящему близким не стало, его уже раздражало."

"Было такое ощущение, что в дом хлопцы действительно принесли клетку с канарейкой.

Его дел она не понимала. Считала это какой-то разновидностью работы, вроде дежурства на телефонной станции.

Стал часто вспоминать Настю. Она тоже была не очень-то развитая, но даже когда молчала, даже когда с ним спорила, он чувствовал ее слитность с тем миром, который заключался в нем. Настя была как степь – огромная и непознаваемая. С нею было и спокойно, и интересно.