Хазарский меч

Резвы ноженьки подломилися, белы рученьки опустилися, ясны оченьки помутилися… Он оставил молоду жену да бажаных[59] малых детушек…

Слушая ее, Улав глянул на сыновей Альмунда, и на лице его отражалось непривычное смятение. Те невольно ежились: они шли на смертный бой, и вот сама Морена выехала им навстречу из заснеженного леса, по белой ледовой дороге. Семьяна причитала по своему сыну, которого их них знали только Улав и Гостимил, но жутко было всем. В голосе старухи, опытной в исполнении плачей, слышались резкие крики Мариных птиц, смертная тень лежала в складках погребального платка, в многочисленных морщинах бледного лица.

Слыша, что происходит нечто необычное, хирдманы и ратники подтягивались сзади, смыкались тесной толпой, сколько позволяла ширина Угры. И даже Улаву было неловко прервать старуху вопросом, чего она от них хочет.

Но вот Семьяна замолчала, переводя дух.

– Послал меня… – она протянула руку к Улаву, будто опасалась, что он ускачет, не выслушав, – тот, что сидит у нас в городе.

– У вас в городе вятичи? Воевода Заболот?

– И этот, и другой, молодой. Яродар, что ли? С подвосточной стороны они явились с войском. Весь род наш, кто жив, в полоне у них. Красны девушки – белы лебедушки, малы детушки – лебедятушки, и вдовушки – серые кукушечки…

– Заболот взял в полон всю вашу семью, кто уцелел?

– Допряма так.

– Хастен! – сообразил Свенельд. – Она про того пса речь ведет! Его выкупить хотят!

– Похоже, что так! – Улав глянул на него и кивнул. – Те люди, что сидят в вашем городе, хотят обменять своего человека, Хастена, на твоих пленных родичей, так?"

"– Допряма так.