Хазарский меч

– Мое имя Хастен, а тамошние вятичи зовут меня Волкиня. Я из Тархан-городца, в этом ты прав.

– Найдутся ли там люди, желающие дать за тебя выкуп?

– Еще как найдутся, – при этом Хастен так усмехнулся, будто хотел этой усмешкой полностью опровергнуть смысл своих слов. – Мы правим там вдвоем: я и мой молодой шурин Ярдар, я женат на его родной сестре, а они оба – дети Ёкуля, прежнего тамошнего воеводы.

– Сидя в таком месте, вы должны быть людьми богатыми. Я думаю, десять гривен твои родичи не посчитают слишком дорого для выкупа?

– Десять гривен у них, несомненно, найдется.

– Какое же?

– Может, ты велишь развязать меня? Здесь довольно твоих людей, а у меня нет никакого оружия.

Улав конунг кивнул телохранителю, и Хастену развязали руки. Кожан настороженно следил за ним: чутье говорило ему, что доверять этому человеку не следует, и какое бы дело у него ни было, заботится он только о себе.

В этот миг Хастен сам взглянул прямо на него, так что они встретились глазами.

– Ты, верно, уже знаешь, – начал Хастен, снова обращаясь к Улаву и потирая запястья, – что хакан-бек Аарон разорвал торговый мир с Олегом киевским и Олавом из Хольмгарда?

– Мне известно, что люди хакана беззаконно напали на людей Олега и моего родича Олава, нарушив договор об их мирном проходе через его землю.

– Хакан не виноват в этом.

– И кто же виноват? – с неподдельным любопытством спросил Улав.

О сражении на берегу Итиля он слышал от Карла, и вот ему попался человек, способный, кажется, разъяснить причину раздора.

– Виноваты ал-арсии – это хирдманы хакана, конные воины-сарацины. Люди Олега и Олава проявили слишком большую жестокость, будучи за Гурганским морем, и арсии пожелали отомстить за своих единоверцев.

– Но, сколько мне известно, когда люди Олава заключали договор с хаканом о проходе войска за море, у них был уговор о передаче половины добычи на обратном пути? Это правда?

– Правда.

– Так значит, и хакан, и его люди знали, с какой целью люди Олега и Олава идут за море. Ну а чтобы брать добычу, не проявляя жестокости, я что-то не слышал, никто ведь не хочет добровольно расставаться со своим добром.