Каторжник

Эх, сани бы нам! Хотя бы одни! Тащить весь скарб на себе — то еще удовольствие!

Тут из бани вышел распаренный Левицкий. Брезгливость его по отношению к нам давно испарилась под влиянием суровой реальности. Жизнь — лучший учитель этикета.

— Как думаете, Владимир Сергеевич, — спросил я, кивая на сани, — реально у этого жмота подводу выменять?

— Сомневаюсь, — вздохнул он. — Кержаки — народ прижимистый. Да и кто нам, беглым, лошадь доверит?

— А если на ружье? — предложил я.

— Подводу с лошадью за ружье? — покачал головой Левицкий.

Тут и остальные наши начали вылезать из бани — красные, распаренные, довольные.

— А что, можно попробовать! За спрос ведь по морде не бьют… обычно! — оптимистично заявил Чурис и, недолго думая, почапал к избе Прохора. — Эй, хозяин! Прохор Емельяныч! Выходи, разговор есть!

Скрипнула дверь, показался сам Прохор, накинув тулуп.

— Чего еще надо? Немытые, что ли?

— Мытые, мытые! — заверил Чурис. — Розвальни твои приглянулись! С лошадкой! Почем отдашь?

Прохор вышел на двор, оглядел нас подозрительно.

— А деньга-то есть, покупатели? Или опять за так хотите?

— А на ружье махнуть не глядя? — предложил Фомич, похлопывая по трофейному стволу.

Прохор презрительно прищурился.

— Ружье? Солдатское? Да ему цена — пятерка в базарный день! А лошадь моя верная не меньше «беленькой» стоит! Да сани, да сбруя… Рублев двадцать пять все вместе потянет, не меньше!

— Ну, у меня рублев семь есть… — Я порылся в тайнике тулупа.

— У меня пятерка найдется… — вздохнул Фомич.

— Десять, — неожиданно сказал Левицкий.

Все взгляды устремились на Изю. Тот замахал руками и чуть не заплакал.

— Нэту! Клянусь мамой, все в товар ушло! Все там осталось! Чистый я аки ангел!

Мы разочарованно переглянулись. Да, при таком раскладе мы не купим дровней. А отдавать еще ружья жаба душила. Куда в тайге без оружия?

Почти хватало, вот только нам бы харчей еще прикупить.

— Почитай, почти вся сумма! А деньги — они и есть деньги. Чистые, без греха. Ну, почти, — усмехнулся я про себя. — Давай за двадцать два? Лошадка-то у тебя не первой молодости, поди, да и сани — так себе, латаные-перелатаные.

Прохор смерил меня тяжелым, немигающим взглядом из-под кустистых бровей. Ни один мускул не дрогнул на его обветренном, суровом лице.

— Сказал — двадцать пять, значит, двадцать пять, — отрезал он ровным, безразличным голосом. — И не рублем меньше. Лошадь — верная, сани — крепкие. Кому попало не продам. А деньга ваша… кто знает, чем она пахнет? Может, кровью.