Катарсис. Том 1

Дед Парамон однажды застал его за тренировкой и, понаблюдав «бой с тенью», вдруг снисходительно заявил:

— Тебе бы с моим свекром погутарить, он тоже, вот как ты, руками машет и столбом по часу стоит без единого шороха.

— Медитирует, что ли? — полюбопытствовал Егор.

— Что?

— Ну размышляет о чем-нибудь долго, думает.

— Наверное, медитирует, мил человек, а спросишь — молчит або улыбается. С него вообще занужду[46] слово выпросишь. Хошь, познакомлю? Только будь с ним поосторожней, пообходчивей, с виду-то он простыня[47], а на самом деле ох как много чего может и знает.

Крутов, заинтересованный характеристикой старика, пообещал быть начеку. Спросил:

— Сколько же лет вашему свекру?

— А почитай, сто лет, — спокойно ответил Парамон Арсеньевич в ответ на изумленный взгляд Егора. — И супруга евонная жива еще, бабка Евдокия. Тоже, скажу тебе, непростая женщина, костовстрёха. Ведунья, значитца, по-нашему, людей лечить могёть."

"К говору коренных ветлужан Крутов привык быстро, их терминология не так уж сильно отличалась от других российских диалектов, в том числе от родного жуковского, поэтому слушал степенную речь деда Парамона с удовольствием, лишь изредка спрашивая, что означает то или иное слово.

— Не спеши в Лепеши, мил человек, в Сандырях ночуешь. К Спиридону просто так, на козе, не подъедешь, он сам решает, кого звать к себе в гости, а кого нет. Я, конешное дело, сообчу о тебе, а уж там — что он скажет.

Парамон Арсеньевич обошел дом, с одобрением поглядел на ремонтные потуги Крутова, на стояк скважины во дворе, без особого удивления полюбовался фресками на штукатурке — Егор снял обои почти во всех комнатах — и, огладив седую бороду, с интересом взглянул в лицо нового хозяина.

— А ты, однако, мастак, Егор Лукич, агемон. Поначалу-то я, грешным делом, подумал — не лайдак, так баловень або попсуй. А ты вон чё могешь… Помощь не нужна?

— Нет, я сам, — твердо сказал Крутов. — Справлюсь. Хотя спасибо на добром слове.