Кануны

— Кто вас рекомендовал в кандидаты партии? — спросил Меерсон, вставая.

— Товарищ Микулин?

— Это не имеет никакого значения, — сказал Шустов, спускаясь вниз.

— Нет, имеет, — возразил Тугаринов. — Очень даже имеет! И мы спросим с рекомендателя по всей строгости. Чем вы руководствовались, товарищ Микулин, когда принимали Шустова? Ответьте в подробностях. Но сначала положите сюда ваш партбилет. Повторяю: чем руководствовались?

— Тем же, та ска-ать, чем и другие, — Микуленок поднялся к столу. — Рекомендовал не я один…"

"Остальное Микулин помнил смутно и даже не по порядку… Его «вычистили» еще до того, как Степанида зажгла первую лампу.

Когда принимали в кандидаты Сельку Сопронова, председатель как сонный вышел на волю. Он встал в темноте крыльца, чтобы перевести дух. Кто-то шагнул к нему навстречу. «Кто? Что надо?» — хотел спросить Микуленок, но не успел: Палашка, всхлипывая, ткнулась ему в плечо. Он сильно оттолкнул девку, грубо выматерился и пошел в темноту, куда глаза гладят. Остановился, прислушался к гармонной игре, нащупал печать и штемпельную подушку. Что-то остановило его, не позволило вернуться в волисполком и выложить на стол председательскую печать. Микулин, чуть не плача, бездумно ступал на звуки гулянья. На душе было больно и суматошно. Ему хотелось плакать, как хотелось плакать когда-то в детстве, после незаслуженной, горькой и непосильной обиды.

Палашка шла в темноте следом. Он чуял ее шаги и опять хотел обругать ее, остановился, но сильный удар колом поперек спины на какое-то время вышиб его из памяти.

«Бьют… — подумал Микуленок, падая от второго удара. — Колотят слева и справа».

Истошный Палашкин крик полетел в темноту. Но гармонь не затихая играла. Народ скопился вокруг. «Та ска-ать, хорошо, что не в голову», — словно оправдываясь, говорил председатель. Он встал сначала на четвереньки, после, опираясь рукой о землю, поднялся на обе ноги. Его качнуло в сторону. Из исполкома выбежало с керосиновым фонарем несколько человек.

— Так, — послышался довольный голос Скачкова. — Ну-ко свети суды! Но следов кулацкого террора никаких не было, ни в траве, ни в дорожной пыли. Ничего, кроме черемухового коромысла, которым полощут в реке белье, не оказалось вблизи.

— Чье коромысло? — гаркнул Скачков. — Хорошо, выясним завтра. Он затолкал наган в кобуру и велел отнести коромысло в волисполком под замок.

Тройка по чистке ночевала под ветшающей железной крышей Прозоровского флигеля.