Кануны

— Пожалуйста, — разрешил председатель комиссии.

— Скажи, парень-батюшко, много ли лесу-то заодно с Микуленком пропили? Считаны ли бутылоцки-то?

— Верно, верно, так его.

— А что? Чистить дак чистить!

— В другие места лес увозят, а своим на хлев не дают! А ишшо, значит, хочу спросить… насчет загробной жизни…

— Тише, товарищи! Кто хочет сказать слово о Веричеве? — Тугаринов снова забрякал карандашом о графин. — Слово имеет товарищ Скачков.

Все сразу затихли, когда Скачков расправил гимнастерку, сгоняя назад складки под широким ремнем.

— Знаю товарища Веричева давно, с двадцать седьмого, по совместной работе на лесном фронте. Выдержан, делу народа предан, и я считаю, что надо оставить его в партии.

— Ворон ворону глаз не выклюет, — послышалось из рядов."

"— Кто ворон? Я ворон? — гаркнул было Скачков, но Меерсон остановил его такими словами:

— Я поддерживаю предложение оставить товарища Веричева в партии.

— Есть ли другие предложения? — спросил Тугаринов.

Других предложений не было, и Тугаринов, полистав бумаги, сказал:

— Садитесь, товарищ Веричев.

— Знаем, знаем Митрия! — закричали с задних рядов. — Чего человека мучить?

— Да он и говорить не обучен, он, как петух, только поет.

— Это почему ему такая потачка? Пускай как все.

Митька смущенно одернул синюю сатиновую рубаху, подковылял к примосту и положил партбилет. Меерсон поднялся за столом — «Разрешите?» — улыбаясь, оглядел избу-читальню.

— Товарищи, если мы все сейчас начнем курить, это что получается из этого? Если мы не имеем терпения и у нас начинается полнейшее столпотворение, мы ни к чему не приходим. Просьба прекратить. Что касается личности товарища Усова, то тут у нас нет никаких сомнений. Это вы совершенно правы, говоря о товарище Усове. Он доказал свою преданность партии кровью в борьбе с Колчаком.

— С Деникиным, Яков Наумович, — краснея, поправил Митька.

— Не имеет значения, товарищ Усов, — закончил Меерсон. — Как говорят, что в лоб, что по лбу.

— Оставить! Пусть! Все одно без должности.

— А коммуна-то?

— Вина не пьет, баб не курит, — сказал Гривенник, и Тугаринову пришлось долго звенеть карандашом по графину.

— Как это не курит? Да он и стариков-то всех искурил, и лысых, и бородатых! — сказала из зала уборщица Степанида, когда уже все успокоились. — На его никаких газет не напасти.