Кануны

Акиндину Судейкину стало неинтересно, он подсел к Савватею Климову. Савватей, жиденький, неопределенной масти старичок с видом праведника, почесывал желтую бороденку и заливал очередную бывальщину. Суть ее была в том, что он, Савватей, за всю свою протяжную жизнь не сделал с женским полом ни единой промашки. Только один раз, в Питере, будучи квартирантом, Климов будто бы оплошал, да и то по особой причине. Мужики зашумели:

— По какой это по особой-то?

— Да. По какой такой?

— Да-да, ну-ко, скажи! Нет, ты, Савва, скажи, какая она особая-то?

— Притчина-то?

— Да.

Савватей вздохнул. Вряд ли он и сам знал, что говорить, но говорить было надо. И он, выигрывая время, старательно колотил кочергой и без того хорошо горящую головешку.

— Да ведь что уж. Так и быть…

Савватея выручила сестра Нечаева Людка. Перепуганная, в одной кофте, без казачка, она опять прибежала за Нечаевым.

— Ой, Ваня, беги скорее домой-то!

— Чево?

— Да ведь Анютка-то родить начала! Ой, поскорее-то, ой, господи, да чего ты сидишь-то!

Нечаев сначала рассердился, потом одумался и после некоторого недоумения вылез из-за стола.

— Вишь ты, — сказал Савватей. — Как ветром его сдуло.

— Убежал и деньги оставил.

— Говорят, умирать да родить нельзя погодить.

— Умирать можно и погодить, — заметил поп. — А вот родить, истинно, нельзя погодить. Будем двое играть?

— Да ведь что, Николай Иванович, — отозвался Жук. — Давай на полтинничек.

— Не буду и рук марать.

— На рублевку?

— Не пристойно звания человеческого.

— На трешник стакнемся? — не унимался Жучок.

— Давай! Мои красные.

Поп с Жучком начали стакиваться, чем окончательно спасли от конфузии Савватея Климова. Смысл игры состоял в том, что не было никакого смысла. Один из игроков брал из колоды карту, и если она оказывалась красной, то выигрывал, а если черной, то проигрывал. Затем то же самое делал другой, только на черные.

Стакнувшись с попом на трешницу, Жук проиграл, стакнулся еще и проиграл снова. Горячась все больше и больше, он проиграл попу все деньги, осталась одна пятерка.

— Ах ты Аника-воин! — захохотал поп своим красивым нутряным басом.

Жучок ерзал на лавке, вертел востроносой головой и растерянно хмыкал: «Ишь ты, мать-перемать. Задрыга такая. Где правда-то? Где правда-то?»

— Давай шапку за трешник! Фур с ней, что будет, остатний раз!

Теперь все внимание компании скопилось около них.

Жучок проиграл и шапку.