Околдованная

 — Злое наследие… будет ли оно и дальше передаваться?

— Оно тоже. Оно тоже. Но есть другие любопытные вещи. Ты как-то спросила, могу ли я видеть твое будущее, Силье. Теперь я вижу его. Люди Льда — это вы. Вы и никто другие.

— Но это не так, — возразил Тенгель. — Всех в долине называют Людьми Льда.

Ханна засмеялась.

— Это так, как я говорю. От детей, которых ты воспитаешь, Силье, придет огромная радость и большое горе… Но этого я не понимаю. Я вижу двойной ряд деревьев.

— Аллею? — спросила Силье.

Ханна забыла о них и уставилась на тлеющие угли очага. Тенгель поднялся и взял у крестьянки из рук завернутого ребенка.

— Хочешь на нее взглянуть? — спросил он. В его голосе чувствовалась гордость отца.

— За этого ребенка можешь не бояться, — услышала она голос Ханны. — Он не имеет силы.

Силье вздохнула с облегчением. Она посмотрела вверх и испугалась — маленькая девочка выглядела жалкой и синеватой.

— Она… прелестна, — сказала она не очень искренне.

— Я полагаю, не более, чем у тебя, — улыбнулся Тенгель.

«Он уже любит ребенка, — изумленно подумала она. Он, который не хотел его. А я, так упорно боровшаяся за него, у меня еще нет сил ничего чувствовать».

— Как вы ее назовете? — спросила другая крестьянка, находившаяся поодаль.

Она явно не осмеливалась приближаться к Ханне. Силье увидела, что старуха, рывшаяся в углях, прекратила свое занятие.

— Она такая маленькая и жалкая, — начал Тенгель.

— Да, я это помню.

Плечи Ханны слегка опустились. Тенгель продолжал:

— Поэтому я бы хотел назвать ее Лив.

— Лив — это хорошо. Но я хочу дать ей двойное имя, какое часто получают другие.

Страшилище у очага затаило дыхание.

— Я хочу назвать ее Лив Ханна, — твердо сказала Силье.

Тенгель посмотрел на нее почти испуганно.

— Ее имя будет Лив Ханна."

"Страшилище у очага начало усердно ворошить угли. С ее губ слетела странная, пронзительно звучавшая песня. Что это было, Силье не могла определить. Заклинание, колдовство? Ей слышались в этом пении гордость и радость старой, одинокой, отверженной женщины. В заклинаниях говорилось, видимо, о ребенке, но не было в этом странном, языческом песнопении ничего злобного."